Игорь Денисенко 
Проект Повелитель

Граница – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=15073031
«Денисенко, Игорь Проект Повелитель»: АСТ; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-094237-4
Аннотация

Апокалипсис случился. Остатки человечества выживают как могут в мире мутантов. Объединяются в банды, охотятся на чудовищ и друг на друга. Главный герой – прыгун по кличке Толстый. Прыгун – это специализация, очень полезная для выживания в постапокалиптическом городе. Толстый – не член банды. Он – одиночка. Зато у него есть друзья. И цель. А еще в городе есть институт, из которого, по слухам, и вышло все это безобразие и попасть в который невозможно. Но придется.

Игорь Денисенко
Проект Повелитель

© Игорь Денисенко, текст, 2015
© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Раскачался, оттолкнулся от лестницы и прыгнул, уцепившись за какую-то скобу. То ли второй этаж, то ли третий? Не помню. Что это за здание когда-то было, не определить: то ли торговый центр, то ли какой цех или даже завод. А сейчас это просто бетонные стены со ржавой арматурой.
Я прыгун по кличке Толстый. Прыгун – это не профессия, это способ выживания, хочешь выжить – научись прыгать далеко и лазить высоко. Тот, кто ходит по земле, долго не живет. Вообще не живет. Нехорошо сейчас на земле. Вот я и прыгаю, толкаюсь ногами, раскачиваюсь на руках и перелетаю от стены к стене, цепляюсь за что придется: за разные скобы, просто выпуклости, куски арматуры, торчащие из стен, за кабели и тросы лифтов. Могу на одних руках подняться по тросу от подвала до крыши, поэтому руки у меня о-го-го, толщиной как ноги, поэтому и погоняло мне дали – Толстый. Хотя на самом деле я не толстый, а мясистый, это и хорошо и плохо одновременно.
Очень долго висеть на скобе я не смогу, хотя усталости пока не чувствую. Сколько прошло? Пять минут?
Удержаться на этой скобе я мог бы еще часа два, но меня беспокоит, что погоня идет по следам, и нет никакой гарантии, что меня не учуют. И тогда соберутся кучкой и будут ждать, сидя на земле, высунув языки, час, два, три, пока я не созрею и не свалюсь от усталости, как спелое яблоко, им на ужин.
Хорошо было легендарному Мухе, он, по рассказам, был худ неимоверно и мог вот так запросто засунуть согнутую руку или ногу на излом в скобу и проспать пару суток, как летучая мышь, башкой вниз, ни один зверь столько ждать не будет. Разойдутся все несолоно хлебавши. Брешут, конечно. Мне один знаток говорил, сколько б человек ни весил, но кость на излом не выдержит, сломается, да и больно это очень. Я сам как-то раз проверял, когда сил держатся не осталось, руку сдуру сунул. Боль была такая, хрен уснешь, а тут пару суток. Брехня! Хорошо, Косой подоспел и арканом меня вытащил, схряпали бы меня гаврики, косточки бы не осталось.
Однако надо что-то делать. Погоня всё ближе, затылком чую. Мной овладело смутное беспокойство. И скобу покидать жалко, сроднился я с ней, как голубь с гнездом, не достанут меня тут сто пудов, а вдруг засаду устроят? И на этаж перебираться неохота.
На этаж – значит, наследить, запах им свой оставить, и будет ли еще такое уютное местечко, кто его знает. И тут сидеть долго не смогу, Толстый я, и этим всё сказано. Руки хоть и сильные, но бесконечно вес держать не смогут. Эх, и чего я не Муха? Он ногу в скобу мог засунуть и спать башкой вниз. Вот нервы у человека были! Там грызня внизу идет, его мясо делят, а он спит.
Нет, не буду ждать больше, надо сваливать отсюда, пока не поздно. Сменил руку, уцепился двумя пальцами правой руки, а затем подобрал правую ногу под себя, уперся в стену – и полетели-и-и. Хлоп! И я на этаже. Довольно удачно приземлился, тихо и без пыли. Обследовал этаж. Ничего интересного. Всё мало-мальски полезное сперли еще до рождения моего деда, а может, и до рождения деда моего деда. Кто его сейчас разберет? Говорят, и твари нынешние не всегда тварями были, с некоторыми из них мы вроде дружили. Бред, конечно. Взгляните на торков, они толпой ходят, не меньше трех особей. И схарчат тебя – чихнуть не успеешь, не то что здравствуй сказать или матушку их помянуть. Другие твари, говорят, такие маленькие были и безобидные, что их птицы склевать могли.
Это я удачно зашел. Этаж внезапно кончился. Задняя стена здания отсутствовала напрочь. А из правой обкрошившейся стены торчали трубы, толстые и тонкие веревки. Веревки я с детства любил: как на них раскачаешься, как прыгнешь!.. Да и привязаться к ним всегда можно.
Так. Пока нет никого, можно обследовать местность (местность – единица ландшафта) на предмет съестного, краснеет там в углу что-то подозрительное. Кого-то не дожрали, а раз кровь красная, то для еды неопасная.
Этому с детства учат. И тут неважно, твоего врага или не врага труп, главное, чтоб он пошел на пользу желудку. Не успел я добраться до мяса, как заявились его хозяева. Оба-на!
Торки, трое, как всегда. Помянешь торка, и он тут как тут. Они, конечно, меня учуяли и двинулись вперед, стуча клешнями. А я тем временем уцепился рукой за ближайшую веревку, ведущую к крыше, и стал неспешно подниматься. Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а от тебя, бестолковый торк, и подавно уйду. На крыше я от них, конечно, не спасусь, они и туда залезут, но есть у них одна особенность. Стоит оказаться у них за спиной – и ты в безопасности. Почему так происходит – неведомо, но торки никогда не возвращаются назад, по тому пути, по которому пришли, и редко оборачиваются. То ли зрение у них плохое, то ли нюх. Хотя, если ты надумаешь сховаться у них на глазах, не выйдет. Главное – выпасть из их поля зрения. А для этого надо хорошенько раскачаться на веревке, как я сейчас, и внезапно выпустить веревку. Опля!
Членистоногие всё еще скребут к стене, где меня видели, а передо мной выросли не очень приятные рожи. Кто такие? Почему не знаю? Но они, кажись, знают меня. Дело у них есть для Толстого. На высотку полезть надо, а, зачем надо, не говорят, ага, значит, силишек у самих нет, и не всё так просто, и засада там полная, жопой чую, и обратно поклажу тащить. Вот, значит, как? А не пошли бы вы, незнакомые морды, сами! Вот, значит, как, уважаемый Толстый только может! Еще бы! Я, конечно, не Муха, Муха с его костями вряд ли такой подъем осилил бы или осилил бы за месяц, а им позарез сейчас надо.
Надо соглашаться, так понимаю, по крайней мере накормят и проводника дадут.
А там видно будет. Даже трех проводников дадут. Одна пара бойцов от нас сразу откололась и пошла на подъем с другого конца здания.
Я со своим проводником начал приглядываться к этой стене. Внутрь ни-ни, там такая бяка, которой детей малых перед сном пугают. Неведомая и невидимая, а кто увидел, уже не расскажет.
Вот и близится долгожданный краешек крыши. Но что-то мне проводник не нравится, как в том анекдоте: не нравится – не ешь. Суетной становится, глазенки прячет. А где наши подельники (те двое), и чем в данное время занимаются, тоже непонятно, и это настораживает.
А, была не была! И вот проводник мой летит вниз, аки птица, расправив крылья, орет и гадит. Шучу, конечно, не мог я позволить, чтоб он нашумел сильно и больно ему было. Свернул я ему шею по-тихому, а потом в полет отправил. Скажем: несчастный случай, не повезло парню, сорвался. Там наверху меня двое ждут, а двое не трое, еще посмотрим, чем дело кончится.

* * *

На крыше здания меня ждал сюрприз. Крышу венчал охраненный шпиль. Шпили на доме не такая уж редкость, редкостью была махина, нанизанная на него, как голубь на шампур.
Н-да, до вершины шпиля шагов тридцать, и примерно посередине она и застряла. Побитая ржавчиной, как шуба молью, со следами зеленой краски и двумя подвесными пулеметами. Вертушка – вот это лакомый кусочек! Я прилег отдохнуть, подождать подельников и заодно обмозговать, как туда забраться. Через полчаса появились двое бойцов с угрюмыми рожами и языками на плечах. Отсутствию своего товарища они даже не удивились. Душевные ребята.
К этому времени я уже знал, как туда залезть, только не знал, как живым уйти, когда всю эту красоту им отдам. Нет, вы подумайте! Взять и за здорово живешь отдать оружие в руки придурков! Это всё равно, что дикому псу горло подставить. А что мне мешает добраться до пулеметов, да завалить этих дурней, а потом свалить отсюда подобру-поздорову? Если пулеметы, конечно, не заржавели, если, конечно, смогу их открутить, если, конечно… Короче, куча сомнений, кроме одного: как туда залезть, я знаю, и я туда залезу! Поэтому сразу отверг советы товарищей насчет закидывания кошек на агрегат. Гнилой он, ненадежный. Шпиль, конечно, крут, ни стыков, ни скоб, взглядом зацепиться не за что, гладкий, как девичья коленка, но и я не пальцем делан. Как лезут по веревке? Ручками и ножками. По дереву – аналогично. А если его не обхватить? А до ближайшей ветки метров пять? А вот для этого есть веревка, перекидываешь ее с той стороны дерева, а с этой стороны берешься за два конца руками и, по мере необходимости уменьшая петлю, передвигаешься вверх. Так я и сделал. Запасную веревку прихватил с собой, и попер наверх.
Тяжек труд борцов, страшно далеки они от вершины. Придумать всегда проще, чем сделать. За полчаса я порядком выдохся и взмок, пока, наконец, уцепился руками за открытый люк и забросил измученное тело во чрево машины. В бок больно уперлась сумка с инструментами, у поясницы здорово мешала фляжка, и еще что-то колкое уткнулось в спину. Я обернулся. Э, да это не иначе как покойничек, вернее, его остов, и лежу я сейчас с ним позвоночник к позвоночнику. Рядом жизнерадостно скалится череп с выразительной дыркой во лбу, а под ногами небрежно валяется предмет, которым такие дырки делают.
Очень полезный предмет, нужный в хозяйстве. Это мы приберем, а пока пару глотков из фляжки. Предмет оказался не только невзрачен на вид, но и небоеспособен, обойма не вытаскивалась, и сам он не взводился, прикипел насмерть. Вздохнул и, заткнув его за пояс, прикрыл рваным свитером. Надо будет навестить одноглазого Хаймовича, он в таких делах дока. Снизу подали голоса любопытные:
– Эй! Ну что там? Чу, нашел? Есть че?
Я выглянул вниз. Поистине, любопытство – одна из самых сильных эмоций, она даже придала выразительность этим скучным мордам.
– Есть, жмурик! Его, правда, давно покоцали, но можете погрызть, если хотите, – крикнул я вниз и кинул им берцовую кость.
– Придурок! Мать твою, Толстый! Полезное есть че? Ты не спи, давай пулеметы скручивай!
– Сейчас отдохну, поем и займусь. Тут быстро не управишься, ржавое всё…
Не собирался я отдыхать, и поесть я мог по ходу дела. Мне нужно было время, чтобы обыскать кабину и прикарманить всё самое ценное. Они внизу это тоже понимали, но помешать мне не могли, что злило их до невозможности. Засунув за щеку кусок вяленого мяса, я полез в кабину пилота и там обнаружил еще одного покойника – в рваном пилотском кресле с характерными дырками в спинке сиденья. Дырки были и в лобовом стекле, и сбоку, и снизу, и через них задумчиво свистел ветер.
Непроглядная серая мгла на горизонте сменялась тяжелыми свинцовыми тучами. Где-то на окраине города, за последними видимыми отсюда домами, уже шел дождь. Совсем скоро здесь станет очень неуютно. Я поежился, представив, что, видимо, придется провести здесь ночь, под пронизывающим холодным ветром и дождем.
Пистолет у второго покойника оказался исправен, что радовало. Не мешало бы стрельнуть из него для проверки, но двоим внизу совсем необязательно знать о моей находке. А вот автомат, проржавевший до самого затвора, я им, пожалуй, подарю. То-то бедолаги обрадуются.
Пока прожевал кусок, посреди десантной кабины уже образовалась небольшая горка находок. Образовало ее, в основном, содержимое вещмешка, который я вытряхнул на пол. Так. Начнем делить. Вздутые консервы им, таблетки из аптечки им, ампулы из аптечки мне, сухарики мне, куртку мне, носки им, штаны мне, трусы им, бритвенные лезвия мне, коробку от них им, нож складной им, штык-нож мне, автомат ржавый им, бейсболка с дыркой им. Не обделил ли я их часом? А? Есть еще форма на скелете, дырявая, правда, вся и расползается по ниткам, ну так и быть, им отдам. А вот планшетку с картами я, пожалуй, возьму себе. Жаль, что не разбираюсь я в них. А тут еще тетрадка какая-то. И чего тут написано?
Открыл и пробежал глазами по линялым от времени закорючкам:
«Взрыв я ощутил спиной. Такой пронзительный жар, что одежда на мне вспыхнула. Вспыхнул забор у дома, вспыхнула листва на деревьях. Живым факелом я перепрыгнул через забор и упал в лужу, грязная вода показалась мне вершиной блаженства. Потом я встал и пошел искать своих. Они должны были успеть уехать на поезде. В городе никого не было, никого, ни единого живого человека. Лишь кое-где я встречал обугленные головешки, бывшие когда-то людьми, да старые брошенные автомобили, черно коптящие горящими колесами. Пустые дома смотрели на меня оплавленными глазницами окон». 
Вот это да! Да это не иначе как записки выжившего!!! Отлично! Хаймовичу подарю. Он такие вещи страсть как любит, порадую старика. Стоп! Что-то я пропустил, что-то блестящее мелькнуло на мгновение, я ухватил это боковым зрением и тут же упустил из виду, узрев целый вещмешок. А, вот оно – армейский жетон, что болтался на позвонке скелета, и с ним в паре какая-то загогулина. Цепочка паяная, не порвешь, пришлось снимать через голову. На жетоне и хреновине какие-то то ли знаки, то ли надписи. Дед потом прочитает.
Меж тем приятели мои занервничали:
– Толстый! Ты что там, уснул?! Или обосрался?
– Вот сейчас доберусь до пулемета и дам очередь, посмотрим, кто из нас обосрется!
Внизу хихикнули, но как-то натужно, видимо, такая перспектива их не радовала.
Хотя сам я в свои слова уже не верил – было понятно, что дождь и время сделали свое дело, и теперь пулемет можно использовать как оружие, только уронив кому-нибудь на голову.
Но дело есть дело, болты с гайками покрутим, а привод придется обрезать, для этого у меня целая ножовка припасена с двумя сменными полотнами. Привязавшись сам и подстраховав веревкой пулемет, принялся за работу. Не могу сказать, что дело спорилось, потому как вертолет, благодаря моему весу и стараниям, получил крен на правый борт, отчего я висел почти вниз головой, обхватив ногами станину. Гайки откручиваться не хотели, ключи гнулись, один ключ выскользнул из руки и зазвенел по бетону. Было бы даже жарко, если б не усиливающийся северный ветер. Где-то рядом громыхнуло, потом еще раз и уже ближе. Неужто старею, с тоской подумалось мне, ведь всего каких-то пять лет назад я завязал узлом две арматурины, протянувшиеся над улицей между домами, на высоте добрых пятнадцати шагов. Чтоб все знали, на что способен Толстый! Болт щелкнул и полетел вниз, затем следующий. Внизу скучали и зябко ежились двое.
– Толстый, ты бы поспешил! Кажется, дождик начинается…
Запрыгавший мячиком по крыше болт был им ответом.
– Это вам не воробьев в поле гонять, это гораздо сложнее.
И вдруг я услышал, явственно услышал: «Достал уже этот бычара, груз донесет, и валим его на месте, сам нож в бок суну, чтоб не болтал, падла…» И еще что-то невнятное, образное: «…теплая хата, женщина и свежее, ароматное, истекающее соком жареное мясо…»
Непроизвольно сглотнул слюну и посмотрел на будущих покойничков, прохлаждающихся на крыше. Вот, значит, как! Мысли читаю! Проснулся во мне мутант, а я уж думал, что первое поколение мутантов давно сдохло и других не будет. Хаймович говорил, что уроды, рожденные после Великой войны, долго не жили и потомства после себя не оставили, потому как сами были нежизнеспособны, не то что звери, те такое потомство дали, что любо-дорого посмотреть. Сороконожка в локоть длиной, говорят, раньше с палец была.
Н-да, неожиданно это как-то… Непонятно, почему вдруг стал мысли слышать. А может, и проводника я придушил, потому что мысли его поганые услышал, только среагировал быстрее, чем понял. Да пошли они на хутор бабочек ловить! Чего это я тут горбачусь, если хавкой рассчитываться никто не собирается. Последний болт прощально пискнул и простился с головой. Пулемет повис на веревке. От пришедшей в голову мысли я повеселел:
– Вот что, бродяги, а пулемет я вам, пожалуй, не отдам.
– Ты че, братан, рамсы попутал?
– Ты че, борзеешь в натуре! Да мы тебя на ремешки пустим!
– Кого кинуть собрался, лошара? Мы на Джокера работаем, он обид не прощает…
Выслушав непродолжительную тираду и подождав, пока они замолкнут, я продолжил:
– Короче, у вас такой выбор: либо я сейчас кидаю веревку, вы привязываете мне обещанную жратву и тихо-мирно получаете пулемет, который я спущу на той же веревке. Либо я режу веревку, и вы получаете пулемет в виде металлолома.
– Ты с кем торговаться вздумал? До места донесешь, как договаривались, а там и рассчитаемся!
– Знаю, как Джокер рассчитываться любит, – нож в бочину и да здравствует шашлык! Короче, считаю до пяти и режу веревку.
– Э, э… ты погодь! Да нет у нас с собой столько, да и ты до места донести не поможешь…
– Давайте что есть и сваливайте.
– А второй пулемет?
– А второй, скажете Джокеру, заржавел напрочь, в хлам. Поэтому и возиться не стали. Вы меня знаете, я от своего не отступлюсь. Считаю: пять… четыре…
– Подожди! Кидай конец.
Бродяги зашушукались и зашуршали в рюкзаках. Упали первые тяжелые капли дождя, ливень будет сильный, но недолгий. Прищурился и внутренним ухом услышал разговор.
– Всю хавку не давай, перебьется, подкараулим его, как спустится, и завалим. Джокеру скажем, что второй пулемет не смог Толстый свинтить, сорвался, погиб смертью храбрых. Ты запоминай, Дюбель, о чем базарю, Джокер допрашивать будет, чтоб слово в слово совпало, неточностей он не любит.
– Да запомню я, Штырь, – вяло отнекивался Дюбель, а в голове его отчетливо плыли образы тепла, женщины и мяса. Да он никак под кайфом, догадался я.
Дождь врезал разом, без прелюдий. Молнии прорезали небо кривой арматурой. Братки стояли, втянув головы в плечи.
– Толстый! Мать твою, тяни быстрее!
На счет пять тощий мешок был у меня. Через непродолжительное время Штырь с Дюбелем и пулеметом в обнимку скрылись за чердачной дверью.
А дождь поливал от души. Я промок до нитки, но мне было как никогда хорошо, свободно. Меня не ждала женщина, горячий очаг и сытный ужин, но была почти сухая кабина пилотов со свободным креслом, почти новый камуфляж, сухарики забытых времен и фляжка второго пилота с ароматным крепким напитком. И впереди была вся жизнь и весь мир, огромный и прекрасный. Таким, как Джокеры, Дюбели и Штыри, места в нем не было.
А мне было! И на мгновение мне показалось, что захоти я сейчас – раскроются на спине крылья, и я полечу между молний, утону в тучах и, может быть, увижу солнце, солнце, которое никто не видел после войны.
– Э-ге-гей! – заорал я в небо от избытка чувств. «Совсем у Толстого крыша съехала», – уловил я чью-то мысль, скорее всего Штыря, Дюбель жевал сало и о нем только и думал.

* * *

Ночь прошла тягостно и беспокойно. Ветер свистел через дыры, раскачивал утлую посудину, железо скрипело под порывами ветра, терлось о бетонный шпиль. Я метался в бреду на загаженном голубями кресле, и мерещилась мне та темная пелена, что ходит в доме подо мной из угла в угол, незримой сетью дрейфует по комнатам, и каждый раз после ее прохода что-то неуловимо меняется. И я силился понять что, но так и не понял. Одно я знал точно, попасть в сеть – верная смерть. Виделись мне в здании какие-то машины, и они работали – как-то неправильно, но работали. Ползали какие-то существа, мелкие и незначительные: тараканы, мокрицы, двухвостки? Не знаю, я не мог их разглядеть. И еще видел я, как по кабелям, откуда-то глубоко из земли, идут синие потоки энергии к неправильным машинам. Слышал шепот Штыря с Дюбелем, а потом видел их сны, и раздражало это неимоверно, и я ворочался, пытался найти удобную позу, а точнее, способ отключиться от всего этого и уснуть. Что за наказание – чувствовать присутствие других? Конечно, я и раньше не спал бревном, всегда чувствовал приближение опасности, но чтоб так… Утомительно это слишком! Коньяк поначалу вырубил меня почти полностью, пил я в своей жизни раза три-четыре, но вскоре хмель прошел, оставив сухость во рту и тяжелый вонючий запах. Умылся дождевой водой, скопившейся лужицей в днище. Светало. Ветер стих.
Пора в путь. Завязав веревку хитрым узлом, спустился на крышу. Этот узел показал мне в свое время Косой, любой вес выдержит, а как спустишься, резко дернешь, и веревка падает к твоим ногам. Просто и со вкусом, а то ведь никаких веревок не напасешься.
Я спешил к Хаймовичу, торопился похвастаться своими находками. Больше мне идти было не к кому. Мать пропала, когда мне было лет десять, а отца я никогда не знал. Может, и сгинул бы тогда вслед за матерью, если б не прибился к ватаге таких же, как я, бедолаг. Вместе мы излазили все развалины, вместе ходили к Хаймовичу, он уже тогда был мудр и стар, таскали ему свои находки, а он учил нас всему, что знал. Вместе ставили ловушки на крыс, вместе убегали от тварей, вместе на них нападали. Вместе ходили к проститутке.
А потом я вырос и стал Толстым. Конечно, я хотел стать ловким и смелым, неуловимым одиноким охотником – одним словом, Мухой, легендарным прыгуном и скалолазом, и верил тогда, что у Мухи были присоски на пальцах, и именно поэтому он мог ползать по потолку. А Хаймович с усмешкой говорил, что у меня не та мутация, и что это все глупости и небылицы, не было у Мухи никаких присосок. Но я верил, истово верил в свое предназначение, что смогу, добьюсь и всё у меня получится. Может, поэтому я и откололся от своих, прыгал, тренировался, залазил в такие места и на такие вершины, где, казалось, никто до меня не был и никто, кроме меня, залезть не мог. Может, и получился из меня не слишком удачливый охотник, но как прыгуну мне нет равных в городе.
А друзья детства теперь не со мной, теперь это банда Косого.
По-быстрому спустившись с мутного дома и оставив подельников далеко позади, я пробирался через Рваный квартал. Это, конечно, было глупо, тут сплошь руины и в случае чего и спрятаться негде, но я торопился, тем более что зверья тут много отродясь не бывало. Его, видимо, изначально разбомбили так, что поживиться тут совсем нечем. Но по мере продвижения к центру мною начало овладевать смутное беспокойство. Что-то большое и неподвижное таилось за виднеющимся впереди каменным гребнем. И оно, это что-то, было недовольно и голодно. Я сбавил ход, обдумывая, с какой стороны лучше обойти. Предательский ветер дунул мне в спину. Зверь учуял меня и перевалил через холм весь сразу.
Мама дорогая! Медведь! Я их только на картинках и видел, но узнал сразу. За какой малиной он сюда приперся? Ему что, в лесу шишек мало? Ноги мои, ноги, уносите мою попу!
Давненько я так не бегал. Хотя бегом это назвать трудно, скорее, перепрыгивание с места на место, потому как по битым камням и завалам шибко не разбежишься. В кровь разбил пальцы и пару раз подвернул ступню, казалось, косолапый уже дышит мне в спину. Впереди дом, милый дом… Такой же зачуханный, как и все остальные, но в нем есть окна, а входные двери с другой стороны. Не раздумывая и почти не касаясь подоконника, влетаю в ближайшее окно первого этажа и слышу разочарованный рык за своей спиной. Ага, толстожопый, а тебе слабо! Косолапый обиженно скребся с той стороны стены.
Меж тем я почувствовал, как к месту действия приближаются две знакомые сущности с тяжелой ношей в виде пулемета. Блин, как вовремя-то! Вот пусть дядя Миша с ними наперегонки и побегает. Словно услышав мою просьбу, косолапый заспешил прочь.
И то дело. Отдышавшись, я двинулся в путь. Близилась развилка дорог, названная в народе «штаны». Вообще-то это был то ли какой-то указующий знак, то ли вывеска, но, поскольку она имела схожесть с сохнущими на веревке штанами, то это название за ней так и закрепилось. А от штанов пару километров оставалось до цели.

* * *

Старый Хаймович жил на первом этаже наполовину обвалившегося дома.
Обвалившаяся половина надежно запечатывала вход в его квартиру, решетки на окнах защищали от проникновения посторонних. Через окно дед и общался с людьми. Пацанами мы недоумевали, как он может жить полностью замурованный? И рассказывали по ночам страшные истории о том, как вечный дед жил там еще до войны, и как дом обвалился, а дед остался навсегда замурованный там со своими родными и близкими. Вот он проголодался и съел свою бабку, потом дочку, потом внучку. А сегодня он вылезет через решетку и съест тебя-я-я!!! Страшно, аж жуть!
Тайна так и осталась бы тайной, если б не Ящерка, пронырливый и хитрый пацан. Пронюхал он, как дед вылезает из своей берлоги через верхнюю квартиру. Ящерка скоро погиб, порвала его стая диких собак, на наших глазах порвала. Но он успел перед смертью рассказать мне и еще одному человеку про то, что узнал. А мы, поразмыслив, поклялись никому об этом не говорить. Мало ли у старого врагов? Проникнут внутрь и замочат дедулю. Хаймович ведь был нашим учителем, рассказывал про мир до войны, объяснял многие неизвестные нам вещи. Тем более что многие тащили к нему хабар, кто на ремонт, а кто и просто на опознание, поскольку не представляли, что им с находкой делать. И у деда, судя по всему, была полна хата сокровищ. Мы часто обсуждали эту тему, приписывая деду обладание несметными богатствами. Пока однажды с товарищем, втайне от остальных, не решили проведать эту сокровищницу. Изведали.
Изведали сначала крепость старческих рук. Хаймович чуть не пришиб нас насмерть, пока не узнал. Потом чаем напоил. Но никаких несметных богатств мы у него не увидели и были весьма разочарованы. Ну кому, скажите на милость, нужна целая комната, битком набитая старыми бумажными книгами? Кому на фиг нужны всякие бесполезные железяки, именуемые «инструментом»?
И никакого арсенала ружей, пистолетов и т. д. и т. п. Были, конечно, неопределенные предметы, но, как мы ни примерялись, к оружию отношения они не имели, ни в глаз дать, ни по башке стукнуть. Это потом, гораздо позднее подружившись со стариком, мы узнали о многих вещах, которые он с их помощью изготавливал. Делал он, в частности, крысоловки и рано поутру ходил их проверять и набирать воды. Делал хитрые петли на собак. Да много чего полезного, всего и не обскажешь. Но самое ценное оказалось в подвале – наковальня и механический горн, дым выходил через отдушину на самую крышу. Вот в кузне молотобойцем я и поработал, но всё это было уже гораздо позднее, а сначала качал меха.
Что это я ударился в воспоминания? Не к добру это. Вспоминают то, что уже в прошлом и никогда не случится, а нам со старым еще работать и работать.
Вскарабкавшись на второй этаж по водосточной трубе, условным стуком постучался в хлипкую дверь встроенного в стену шкафа. Это она на вид хлипкая, а на самом деле стальная, с круговым замком, обклеенная, как и шкаф, трухлявой фанерой. За миг до того, как щелкнул засов, я уже знал, что старик дома. Не знаю как, но почувствовал.
Надо не забыть рассказать Хаймовичу об открывшемся таланте – мысли читать.
Дед заседал в библиотеке, уставившись в книгу единственным глазом, и весьма напоминал при этом некую каркающую птицу, такой же клюв, подумал я. Не отрываясь от книги, он махнул мне рукой, мол, проходи, располагайся. Не теряя времени, я стал выкладывать на стол перед ним свои находки: военную форму, два пистолета, ножи, ампулы с неведомыми лекарствами, трусы, носки, куски вяленого мяса, бритвенный набор, ржавый АК, пакет сухариков и под конец пустую плоскую фляжку из нержавейки, замялся, но все-таки положил ее на стол. Вот фляжка в первую очередь его и заинтересовала. Он повертел ее в руках:
– В старые времена в таких емкостях хранили спиртные напитки. Судя по той амуниции, что вы принесли, молодой человек, тут могла содержаться водка, в крайнем случае – спирт.
Хаймович открутил колпачок и поднес его к своему выдающемуся носу.
– О-о-о! Надо признать, что старый Хаим ошибся, пахнет коньяком, значит, либо вы нашли останки генерала, либо я ничего не понимаю в этой жизни. Судя по запаху, коньяк был замечательный, жаль, что выдохся. Или вы тому поспособствовали?
Хаймович поднял взгляд на меня. Я кивнул. Да, мол, поспособствовал. Кровь прилила к щекам, и отчего-то стало некуда девать руки. Здоровый детина, а теряюсь перед стариком, как малый ребенок, его манера говорить всегда вышибает меня из колеи. Еще эта его манера поворачивать голову боком, скрывая повязку на правом глазу и как бы вытягивая голову из плеч на длинной худой шее. Тут я перебил Хаймовича и, опуская детали, выложил ему всю историю. По мере рассказа старик преображался, глаз сверкал, как драгоценный камень, ноздри раздувались, особенно его заинтересовал мой сон, в котором незримая пелена бродит по зданию.
– Где, говоришь, это было?
– Ах да, я еще карты нашел, вот, – выложил я спрятанные под рубашкой за спиной мятые бумаги.
Стремно они выглядели – помялись, отсырели, и от них ощутимо несло потом. Посредине бумаг виднелась свежая дырка. На рубашке и на свитере дыры, видимо, тоже присутствовали, потому как под лопаткой саднило изрядно.
– А это я, когда от медведя удирал, в окно нырнул неудачно.
– Вот уж про медведя врать необязательно…
– Да не вру я.
– Молодой человек, вы его живьем то никогда не видели, может, это некое новое существо, ранее вам не встречавшееся?
– Ну зачем живьем, Хаймович, на репродукции видел, где четыре мишки, а вокруг деревья.
Обращение «молодой человек» и на «вы» говорило о крайней степени недоверия. Когда старик был в духе, он называл меня по-разному, в зависимости от ситуации: то Маккавеем – когда в кузне, то зверобоем – когда с добычей, а чаще всего Максимом, только Толстым никогда. Он считал, что человек должен называться именем человеческим, чтоб непременно по имени и предков можно было узнать. А прозвища есть суть имена недостойные и для человека неприличные. Такой вот у него был заскок. Про свое второе имя я никому не говорил, засмеют, да и звать так меня всё равно никто не будет.
– Толстопятый это был, сто пудов, отвечаю.
– Любишь ты, Максим, выражаться фигурально… был бы это кабан, допустим, либо волк, я бы еще поверил.
– Видимо, придется вернуться и принести его голову, – я насупился.
Старый рассмеялся.
– Прошли те времена, когда на медведя с рогатиной ходили, зверь он умный и силы огромной, свою голову бы у него не потерять.
– Это я заметил, но не думаю, что его пули не берут. Посмотри пистолет, Хаймович.
Хаймович поднял оба пистолета со стола, повертел, осматривая, один сразу отбросил. Поцокал языком.
– Пациент скорее мертв, чем жив. Даже если ржавчина отойдет, в стволе будут такие каверны, что… Впрочем, вот этот экземпляр вполне.
Обойма с трудом вылезла, темные цилиндрики патронов разлеглись на столе, всего семь штук.
– Восьмой, надо полагать, в стволе. А вот и он! В целом состояние вполне сносное, почистить и маслица сюда, потом проверим, есть ли еще порох в пороховницах. Бог с ним, с мишкой. Рассказывай подробнее, что там тебе в здании привиделось.
– Рассказывать особо нечего, так… смутные ощущения… И тем не менее я начал обрисовывать их Хаймовичу и в какой-то момент вдруг увидел в его голове отчетливую картинку: живые люди в белых халатах, ходящие по кабинетам, неплотно закрытые жалюзи на окнах и яркий свет, проникающий в комнаты. «Мама дорогая! Он видел солнце, он был там! Да сколько же ему лет?!»
Я замолк разом, как громом пораженный. А Хаймович тем временем, посмотрев бегло на карты, открыл зеленую замусоленную тетрадку, что была с картами, и, хмыкнув, побежал глазами по тексту, переворачивая ветхие, обтрепанные страницы:
Правительство готовилось к войне и, зная, что удары будут нанесены в первую очередь по крупным городам и населенным пунктам, постаралось эвакуировать население. Люди разъезжались на машинах, поездах, самолетах. Прочь из городов. Я знал, что после такой дозы радиации долго не живут, но я хотел умереть спокойно, зная, что мои жена и сын спаслись. Эпицентр взрыва находился где-то за городом, но чем ближе я подходил к вокзалу, тем больше видел разрушений. Это был ад!.. Дома пылали. Каждый дом как факел. Черный непроглядный дым застил небо. От вокзала ничего не осталось, лишь груды железобетонных конструкций. А когда я вышел на перрон, то увидел это… Вагоны, смятые, как консервные банки, и откинутые взрывом с путей. Полные вагоны людей… Они сочились, истекали кровью. Из разбитых окон вывалились изувеченные, спрессованные тела. Я плакал, плакал от горя и от бессилия, что ничего не смогу сделать, не могу ничего изменить, не могу даже найти своих среди тысячи спрессованных в вагонах тел. Мясо, из которого торчали обломки костей… Я дал себе слово, что никогда этого не забуду. 
Тогда я еще думал, что умру… И лег умирать рядом с вагоном. Была страшная слабость, першило горло от гари, тошнило от запаха крови, запаха смерти… Я уснул, а может, и умер, не знаю, так мне было плохо. Потерял счет времени, приходил в себя и опять терял сознание. Потом я очнулся от нестерпимой вони. И ушел оттуда, чтобы вернуться через пару лет, собрать все кости и похоронить. Через год я понял, что, возможно, не умру никогда. 

* * *

…Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…
Откашлялся, в горле першило, где-то в носоглотке застрял запах гари, запах горелой одежды и паленого мяса. Посреди комнаты лежал Штырь, точнее то, что от него осталось. Одежда в пепел, виднеются трусы, надо же – интеллигент, сроду бы не подумал.
Трусы ему вроде как не к лицу, всё равно что очки на носу и книга в руках. Я всё еще, бог знает зачем, держал пистолет в руках. Не пригодился. Одного патрона, правда, не хватало, ушел на пробный выстрел в подвале Хаймовича. Мать ее! Вот тебе и пелена!
Как объяснил Хаймович, увиденная мной пелена не что иное, как электромагнитное поле высокой частоты, что это такое, я так и не понял, но, как действует, убедился воочию.
Тридцать пять, тридцать шесть… Вот пля! Скоро включится! Надо срочно что-то предпринять. На счет сто она включается и проходит по комнатам здания от стенки до стенки за три секунды. Вне зоны покрытия только окна и дверные проемы. В дверном проеме я только что и выжил, но испытывать судьбу второй раз не хотелось. Пятьдесят четыре…
Побёг до окна, обогнул останки Штыря – и вот я на улице. Теперь можно перевести дух, глотнуть свежего воздуха с дождевой пылью. На улице мелко моросило.
Хорошо, что ни одного целого стекла в окнах не наблюдается. Н-да, навидался я смертушки всякой: ну зарезали, ну застрелили, ну разбился, ну зверье сожрало – обычное дело, кто-то кого-то всегда жрет. Но чтобы так… Раз – и нету, как будто час на вертеле жарился. Штырь лежал на животе, упав со стола, на который запрыгнул за миг до этого. Один ботинок остался на столе, второй валялся рядом. Ноги остались согнутыми в коленях, одно колено выгорело напрочь, выше коленного сустава торчала обгоревшая кость. Глаза лопнули и вытекли, губы стянуло жаром, обнажив зубы, от чего казалось, что он улыбается.
Ох и зря ты, Штырь, меня поджидал! Думал, поди, что за вторым пулеметом приду.
Пришел, в этом ты не ошибся, но совсем по другому поводу. Дело тут у меня.
Я сплюнул, освобождаясь от противной гари под нёбом. Первым делом, по плану Хаймовича, надо было обшарить здание на предмет документов, где, возможно, будет инструкция по отключению системы защиты. Сначала я, конечно, посчитал периодичность включения защиты. Стоял и, закрыв глаза, чтоб лучше чувствовать, считал про себя. Потом выяснить участки, где поле не проходит. И передвигаться от участка к участку, то есть от подоконника к подоконнику, по пути обследуя помещения на наличие документов, что и осуществлял на практике. За этим занятием меня и застал Штырь. Не сказать чтоб я не ощутил его приближение, но думал, успею. И остался ждать его с взведенным стволом в дверном проеме. Я успел, а вот он нет.
Документов не было, ни одного. Только остатки пепла в ящиках столов. Почему сами столы и прочая мебель не пошли прахом – загадка. Сдается мне, что ничего, кроме пепла, тут и не найду. Прошел почти весь первый этаж, результата ноль. Было, правда, еще одно обстоятельство, что не давало мне покоя. Посредине здания по всей высоте проходила безопасная зона, там поле не действовало вообще. Скорее всего, это шахта лифта. Добегу я до нее за два счета. Ну, допустим, не за два, а за тридцать. Это если отсюда бежать, в дверном проеме пока стоял, я его видел в конце коридора. Там откроется, не откроется – неизвестно. Хаймович утверждает, что, раз энергия есть, от кнопки открыться должен. При мне сами лифты никогда не открывались, если без монтировки или домкрата. Тридцать секунд туда, тридцать назад, сорок на взлом лифта… Многовато.
Стоп. А зачем назад? До ближайшего дверного проема десять шагов от силы, там и перекантуюсь, если что. Что-то я упустил в своих расчетах. Так, отмотаем картинку назад. Я в дверях, в окне радостным призраком появляется Штырь. Почему я не выстрелил?
Ждал, что он первый начнет? Нет. Не в моих это правилах – благородство проявлять.
Просто увидел, что ничего серьезней здоровенного тесака, кстати, кажется, нашего с Хаймовичем производства, у него нет. А тут время поджимало, должна была защита сработать. Решил увидеть невидимое в действии.
Матерясь и угрожая, Штырь прыгает на стол. Тут сработало. Он падает мешком на пол. Так? Вроде так. И зачем я об этом вспоминаю? А-а-а, вот она, мысль: где тесак? Тесак лежал в углу комнаты, целый и невредимый, в отличие от хозяина. Эк его откинуло! Тесак обнюхивала жирная серая крыса. Хм, а она тут как выжила? Да еще такое брюхо наела? Порывается подбежать к трупу, но чует, что не время. Шмыгнула в угол, нора там, видимо. Умница! Воздух поплыл волной. Есть! Можно спускаться в комнату, отсчет пошел. Пять. И я в дверях, и тесак при мне, от него ощутимо идет тепло. Побежали!
Тридцать. Я у лифта и жму кнопку, ничего не происходит. Ясен перец! Втыкаю тесак меж дверей, поворачиваю. Двери чуть разошлись, пропуская мои пальцы во чрево. Ну!
Ну чуть-чуть, ну еще немножко! Да что я его уговариваю, как женщину? Эх, был бы тесак подлинней! А еще говорят, размер не имеет значения. Оно, конечно, так – если в опытных руках, но по жизни, у кого длиннее, тот и пан. Шестьдесят четыре. Мало времени… Подложить бы чего, чтоб со второй попытки по новой не начинать. Оставил тесак в дверях, метнулся к ближайшему кабинету. Стул не влезет, спинку воткнуть и как рычагом. Восемьдесят два. Вставил! Девяносто. Всё! Бросаю. Пля! Дверной проем слишком узкий: или попу прижжет, или… Думать некогда. Здравствуй, подоконник!
За шиворот капало. Дождевые капли перемешивались с потом и ручейком сбегали к спасенной от погибели заднице. В сторону шарахнулся перепуганный голубь. Вот, значит, на чем крыса брюхо наела, – на глупой залетающей в окна птице. В спину дыхнуло почти ощутимым теплом. По древней машине из пластика и металла, стоявшей на столе, вроде как искорки пробежали, под столом тоже. Что это под столом было, сейчас и не поймешь – просто куски расплавленной пластмассы. Искрит – видать, железо не всё еще выгорело. Полное здание таких машин, вернее, их трупов. Не видел я этого, поскольку стоял спиной к окну, – чувствовал. Лужи из пластика, конечно, встречал, но вот искорки в них затылком увидел.
Это что-то новенькое в моем восприятии?
Чувствовал я еще, что бродит кто-то неподалеку, кажись, Дюбель напарника потерял. Мается бедный. Вроде и сволочь, как все, а жалко мне его, убивать жалко. Понятен он мне и прост, как фигура из трех пальцев. Ни хороший, ни плохой, что прикажут, то и делает, тряпка. Сам я его, конечно, искать не буду, а встретимся, там по обстановке и разберемся.
Вот Хаймович остался для меня загадкой, как я его в лоб спросил, так и закрылся от меня намертво – никаких картинок, общий эмоциональный фон улавливаю, не более того. Отшучивается, умеет он обойти острые углы. Научился к старости лет. Ему наверняка больше сорока, даже страшно подумать, насколько больше. У нас-то до сорока двое из десяти доживают. Да и я за половину срока перевалил, дело идет к старости. Так что жалеть себя надо, хватит горячку пороть, а то она, бедная, уже повизгивает. Присяду-ка я на окне да перекушу.
Вот мне дедушка и крысок жареных заботливо в газетку завернул и с собой дал, да и мяско сушеное надоело, правда, но, как говорят, голодный желудок и таракану рад. Разложив сверток на подоконнике и достав фляжку с чаем, я довольно комфортно расположился, наплевав на дождик, – и не в такой обстановке есть доводилось.
Однажды в незапамятные времена шли мы как-то с Косым в районе вокзала и услышали чей-то стон. Сначала подходить не хотели. Вдруг это лихоманка? Была такая тварь, что стонами человеческими людей подзывала. А как подойдет кто, так она плюнет ядом в глаза и, пока ты в судорогах корчишься, она подползет, воткнет жало и личинок в тебя отложит. Только повывелись лихоманки к тому времени. Тогда как раз торки развелись, и что-то они не поделили с лихоманками. Так те и пропали.
Подошли это мы с Косым так с опаской к подвалу разрушенного дома и видим: ноги торчат. Человек, значит. А привалило его козырьком бетонным, что над входом располагался. Козырек мы подняли и бедолагу вытащили. Он в бреду метался, говорил не пойми что. О каких-то ордах несметных, погибель всем сулил. Дали мы ему воды попить. Заткнул ему рот Косой своей фляжкой с водой. Тот аж зачмокал от удовольствия, словно к груди материнской присосался. А как прочухался чуток, я ему кусок вяленого мяса сунул. Сгрыз он его махом. Тут ему трындец и пришел. За живот схватился, скрючился весь, посинел лицом и помер. Хаймович потом мне объяснил, что нельзя человеку после долгого голода есть много. Кишки у него рвутся с непривычки. А когда кишка за кишкой в животе гоняются – хорошего мало.
Вот сижу это я, значит, трапезничаю… А тут трапезу мою прервал Дюбель, вырулив из-за угла с тесаком наперевес. Привязался же он к Штырю, уйти боится и зайти в дом боится. Оно и правильно, этот дом всегда гиблым считался. Угрожая ножом, Дюбель двинулся ко мне. Я в это время вгрызался в крысиную спинку. Умеет дед их готовить. Дюбель чуть тормознул, видя, что я его не боюсь. А чего бояться? От меня до земли метра три, тесаком он меня не достанет, а кидать его несподручно, и вряд ли он умеет. Чего не скажешь про меня. Ага, тормознул, вижу, он тоже в курсе.
– Хана тебе, Толстый, сейчас Штырь подойдет, и кончим тебя здесь. Штырь! – заорал в полную глотку Дюбель. – Я его нашел, Штырь!
Оторвавшись от косточки, я, наконец, поднял на него глаза.
– Я тоже рад тебя видеть, а вот Штыря ты вряд ли дозовешься, не может он тебе ответить, потому как жареный. Зажарил я его и ем. Хочешь, дам кусочек?
– Да ты гонишь, Толстый? – Уверенности в его голосе не было, и он протяжно и еще громче затянул: – Штырь! Я здесь! Я нашел его! Штырь!
Взгляд я с него не спускал и никак не мог пропустить момент, когда он переложил тесак в левую руку, а правую отправил за спину, нащупывая что-то. Метательные ножи мы тоже с дедом изготавливали. Так! Вытерев жирные руки о штаны, я достал валыну.
– Да ты, видать, глухой. Стоять, бояться!
Дюбель опешил, огнестрельного оружия не то чтобы совсем не было, кое у кого оно было, чтоб другие не забыли, как оно выглядит. Джокер, по слухам, весь им увешан, и никто не торопится проверять, какое оружие у него рабочее, а какое – он для понта таскает.
– А сейчас медленно вытаскивай свою железяку и кидай на землю. Да не тесак, дубина, а то, что за спиной держишь. Вот и умница!
Металл вяло звякнул по асфальту. Всё правильно, перья на маленькой рукоятке обеспечивают стабилизацию в полете.
– Жить хочешь? Вижу, что хочешь. Значит, так, я сейчас уйду, у меня тут дела, и настоятельно рекомендую не делать резких движений до моего ухода.
Дюбель стоял настороженно и искоса поглядывал по сторонам, не появился ли Штырь.
Видимо что-то решив, облизнул губы.
– Не стреляй, Толстый, я против тебя ничего не имею. Джокер сказал тебя убрать, мы со Штырем слово дали, что ты покойник. Нехорошо получится, если он вдруг узнает, что ты живой.
– Ты знаешь, я тоже против тебя ничего не имею, – сказал я, прицеливаясь. – Но огорчение Джокера по этому поводу, я думаю, ты как-нибудь переживешь, а пулю вряд ли…
Дюбель кивнул и сорвался в истерику:
– Не стреляй, гадом буду! Не пойду за тобой!
В спину толкнуло воздухом, пора уходить. Я перекинул ногу через подоконник.
– Живи, но помни, что я сказал… Мне пора уходить.
– Это… Толстый, ты правда Штыря того?
– Если такой любопытный, загляни вон в то окно, у которого бак к стене прислонен, там мяса еще много осталось, тебе хватит.
Десять. Я на пороге комнаты. Нехорошо как-то оставлять за спиной врага, не в моих это правилах. Покачал головой. Теперь понятно, что дед имел в виду, когда говорил, что обладание более совершенным и мощным оружием дает чувство превосходства.
Наступил ногами на спинку кресла, и двери разошлись вполне достаточно, чтоб я пролез. Темно как всегда, только сверху чуть свет пробивается. Надо подождать, пока глаза привыкнут. Семьдесят. Поди разберись в темноте, где тросы должны проходить.
Ага! Вроде сбоку. Или это ремонтный лаз? Что-то мне глубина шахты не нравится, такое чувство, что она бездонная. Несет оттуда чем-то, возня там какая-то нездоровая. Восемьдесят. Крыс, наверное, немерено. Ну да мне не вниз, а наверх. Вот вроде скоба подходящая. Надо прыгать. Девяносто. Повиснув на поручне ремонтной лестницы, я услышал громыхание бака и улыбнулся. Судя по царящему в голове Дюбеля ужасу, поверил-таки!

* * *

Хаймович барабанил костяшками пальцев по столу. Ничего доброго это не предвещало, впрочем, плохого тоже. Манера это у него была размышлять. Если барабанит, думает.
Как придет к какому-нибудь решению, начнет нос теребить. Я иногда думаю, что привычка эта у него с детства, вот и вытянул себе нос к старости.
– Так-так… Значит, никаких бумаг, компьютеры, само собой, лужицами, чтоб никакой информации никому. О такой степени секретности я даже не предполагал. Наверху, соответственно, делать нечего.
Старик потер нос.
– А как ты полагаешь, насколько глубока шахта? Меня передернуло, так и знал, чем дело кончится. А там темно, как в правом глазу Хаймовича. Я развел руками.
– Ну метров десять, как минимум, не видно же ни фига.
– Это дело поправимое, есть у меня для такого дела шахтерский фонарик, зарядить бы его, цены б ему не было, но, увы. А так он совершенно не пользованный и сухой. Если только каустик? Да, да, именно развести и залить щелочь, сколько-то он протянет.
– С этим фонариком, что ли, по шахтам лазили? Как-то мне не улыбалось лезть бог знает куда с фонарем, который может потухнуть в любую минуту.
– Именно что по шахтам, но эти шахты, Максим, ты вряд ли себе представляешь…
– А с керосинкой нашей не проще?
Керосинка наша была единственным источником света в подвальной кузне.
– Не бередите мне душу, молодой человек, вы знаете, что стекло одно, и я не хочу потерять две дорогие моему сердцу вещи разом – вашу бестолковую голову и керосиновую лампу. Хотя, к моему глубочайшему сожалению, бестолковую голову таки жальче…
Хаймович прошелся пальцами по столу и потер мочку уха. О! Еще один знак: что-то придумал, в чем сам не уверен.
– А рядом с кнопкой лифта больше ничего не было?
– Было.
– Что?
– Другая кнопка с другой стороны дверей, – ответил я (люблю иногда дурачком прикинуться).
– Тьфу! Да не о том я спрашиваю! Прорези рядом никакой не было? Ну как бы тебе объяснить? Коробочка такая, а в ней прорезь? – Хаймович чертил пальцем по столу.
– Кажется, была коробочка, я на всякий случай и на нее надавил, но безрезультатно.
– Хм, ключа у нас всё равно нет. Лифт, может, и рабочий, но без надлежащего допуска просто не сработает…
Старик откровенно заскучал.
– Придется, видимо, довольствоваться фонариком. Думаю, для разведки этого хватит, а там думать будем.
От дальнейших размышлений нас отвлек шум в гостевой комнате, в той, где Хаймович занимался обменом и приемом хабара. Кто-то настойчиво водил палкой по решетке на окне. Хаймович поспешил на шум.
– Здорово, дед! – донеслось из-под окна.
– И вам не хворать, с чем пожаловали?
– Дед, ты Толстого давно видел?
– Да уж дней семь как не заходил, а вы имеете к нему дело? Может, что передать?
– Вот именно что имею… – дальше неразборчиво. – Передавать ему ничего не нужно, а вот сообщить нам, если появится, можно и даже нужно. Соображаешь?
– Разумеется, только дел у меня много, могу и позабыть. Старость не радость. Записать бы для памяти, да чернила кончились. Вы знаете, как делать чернила? Берешь гудрон обыкновенный и разводишь его керосином либо соляркой. А у меня, как на грех, всё кончилось.
За окном усмехнулись.
– Будет тебе, дед, и гудрон, и солярка для чернил.
– А когда, позвольте узнать?
– Сегодня к вечеру, пацана пришлю. Только учти, старый, если записать забудешь, тебе эти чернила в окно влетят и загорятся…
– Извините, любезный, а можно узнать, как вас кличут?
– Ну Котом, а что?
– Уважаемый Кот, это, конечно, на тот случай, если Толстый появится. Надо знать, кому весточку передать.
Кот расплылся в улыбке, этого я, конечно, не видел, подпирая стенку смежной комнаты, но почувствовал. Меж тем, выдержав паузу, дед продолжил:
– И совсем не для того случая, если чернила загорятся, и людям Косого придется вас побеспокоить.
Улыбку как ветром сдуло. Зато я расплылся в улыбке. Умеет Хаймович с людьми разговаривать. Душевно. Кот – лох явный, если не знал, что мы под защитой Косого.
– Ладно, дед, договорились, после обеда жди гонца… Хаймович вернулся, сияя как начищенный самовар, и подмигнул.
– Вечером, Максим, мы соорудим тебе отличные факелы.

* * *

Не знаю, сколько я протяну, стабилизирующий раствор, может, и работает, но биотики после такой дозы электромагнитного излучения, скорее всего, мертвы. 
Однако задачу свою они выполнили – я всё еще жив, значит, исправили сегменты ДНК, заменили «битые» гены, может быть часть хромосом, если не все. Оборудование погибло безвозвратно, как обстоят мои дела на самом деле, уже не узнать никогда… 
Никогда. Как часто я употребляю это слово. Многое осталось в прошлом, многое, если не всё, что я знал, любил, чем дорожил. Ни родных, ни близких, всё в прошлой жизни. Работа, моя работа, которой я был фанатично предан, тоже… В последний день, бросив своих, я бежал на работу. Нет, не работать, а лишь украсть пару ампул для жены и сына. Я всё еще наивно надеялся прожить с семьей долго и счастливо. Раствор помог бы организму бороться с неизбежными последствиями радиоактивного заражения. Я истово верил в его силу и испытал его на себе. Однако существовал огромный риск побочных эффектов. И я долго колебался перед выбором между смертью и неизвестностью, таившей в себе, возможно, еще более мучительную смерть или жизнь в измененном непривычном состоянии. Нерешительность меня и погубила. Поздно, поздно принял решение, поздно его воплотил. Две ампулы в защитном чехле в нагрудном кармане. Но тех, кому я их нес, уже нет. У меня никого и ничего не осталось. Осталось здание, в которое я теперь не могу зайти, мертвое здание. Система безопасности сработала по уровню «А» и работает до сих пор, выжигая всё живое и неживое тоже. Уровень угрозы «А» – это «Антибиотик». Сотрудники говорили, что, если «Антибиотик» сработает, живого не останется ничего, даже на уровне микроорганизмов. Система была разработана и установлена на случай нападения на объект и его захвата, а также на случай, если подопытные вырвутся из лабораторий. Лаборатории занимали пять этажей в подземной части здания… 

* * *

Старик бинтовал палку пропитанной в смоле и солярке тряпицей.
– Кошки, пожалуй, единственные животные, к которым у меня сохранилась привязанность.
Гордые, независимые, грациозные, отличные охотники, несмотря на свой нрав, они по-прежнему жмутся к человеческому жилью. Собаки были еще более зависимы от человека в свое время, но посмотри, что с ними стало. Объединились в стаи безжалостных убийц. Стадность, так присущая некоторым животным, часто выдает не слишком хорошие качества, и у человека в том числе.
Кошка – ярый индивидуалист и коллектива не терпит. Вот, посмотри на него, – Дед кивнул в сторону серого дымчатого кота, сидящего на спинке кресла и безучастно наблюдающего за процедурой изготовления факела.
– Он приходит и уходит, когда ему вздумается. Пропитание добывает себе сам и от меня не зависит. И тем не менее ни за что не ляжет спать, пока я не лягу. Почитать не даст вечером, собака такая, лезет на руки, мурлычет, утаптывает лапками, может даже укусить, если я не иду спать. И он не успокоится, пока я не прилягу, и он не умостится на моей груди. Я искренне люблю этого проказника, но я совершенно не уверен, любит ли он меня или просто нуждается в моей любви. Впрочем, однажды, когда обломком плиты завалило мою дверь, и я думал, что помру тут с голоду, он таскал мне крыс. Представляешь, Максим, утром просыпаюсь, а у кровати рядком аккуратно разложены пять крыс. Я взял этого бродягу на руки и плакал… – Старик промокнул уголком рукава глаз и продолжил: – К счастью, долго мое заточение не продлилось, старый знакомец нашел меня и вызволил из заточения. Как давно это было… Лет двадцать назад.
Я покачал головой, выходило, что коту по кличке Душман более двадцати лет. Не знаю, сколько они живут, но склоняюсь к мысли, что Душман – ровесник Хаймовича. Может, долголетие заразно? Может, это мне надо спать на груди Хаймовича, и я еще лет тридцать протяну? Ну уж нет, лучше я посплю на груди Розы, она, конечно, не молоденькая девчушка с круглой попкой, она старая, почти моя ровесница. Но и на таких охотники еще находятся. И я в том числе.
Тут я проглотил взявшийся из ниоткуда комок в горле. Молодые девушки – они все в кланах и стоят немерено. В клане Джокера, говорят, такие красотки есть – посмотришь, и уже оргазм наступил. Со мной, кстати, помимо еды, красоткой рассчитаться должны были. Ох, не к добру я это вспомнил на ночь глядя, неудержимая сила повлекла меня к Розе. «Да не такая уж она старая и страшная, – подумалось мне, – ну чуть за двадцать, так и мне уже не двадцать».
Забилось сердце, и сидеть как-то стало неуютно. Кто-то подошел к тайному входу.
Что-то знакомое в образе мелькнуло. Скрипнула отпираемая дверь. Ну понятно, кто так по-хозяйски без стука приперся.
– Вечер добрый, Хаймович! И ты, Толстый, здесь? В дверях, криво улыбаясь, стоял Косой.
– Добрый вечер! – обернулся на звук Хаймович.
– А где мне еще быть? – С некоторых пор мы с Косым друг друга недолюбливали, что, впрочем, не мешало нам оставаться друзьями.
– Ну, к примеру, ты мог сейчас Розу валять или пулеметы для Джокера свинчивать.
– Во как! И про пулеметы уже знаешь.
– Слухами земля полнится. Вернулся к Джокеру один полоумный, без подельников, но с пулеметом. Говорит, что съел ты обоих и с хабаром невиданным свалил. Да уж понятно куда. Вот я и не ошибся. Ну хвастайся, где второй пулемет, для лучшего друга, поди, припас, а?
Странно смотрел Косой, вроде на тебя смотрит, а глаза в угол таращатся.
– К-хм, – откашлялся старик. – Что вы всё о делах, давайте, мальчики, я вам чаю налью и поговорим неспешно.
– Чаю – это можно, не водка, но сойдет. Я и гостинец вам прихватил – сахар.
– Иди ты! – Дед оживился и подался носом вперед. – Срочно ставим чайник. Там дровишки у буржуйки еще есть?
Дровишки у печки лежали, и дед принялся колдовать над чайником. Косой же занял дедовское кресло, взглянув мельком на готовые факелы, вытянул ноги.
– Ну колись, дружбан, чего притаранил?
Мне было уже понятно, чем дело кончится, – дело кончится походом и снятием второго пулемета. Объяснять Косому – что пулемет ремонтировать, что Штыря реанимировать – бесполезно. Пока сам не увидит, да пока ему старый десять раз не подтвердит, не поверит. Была у Косого еще какая-то тайная мысль, засевшая занозой в его голове, но выдавать ее он не собирался, и я не стал с ним шибко откровенничать. Обрисовал в общих чертах наш поход. Подкинул ему ржавый АК и ПМ, которые он с любопытством осмотрел.
– Значит, этим, – держа ржавый пистолет в руках, спросил Косой, – ты на понт Дюбеля и взял? Да он, правда, без мозгов – на такую железяку повелся.
Косой хохотнул. Что-то удержало меня похвастаться – вытащить из-за спины рабочий ствол, и я криво, не хуже Косого, улыбнулся. Про здание и наши с дедом планы по этому поводу речи и быть не могло, как и про гибель подельников. Эти вопросы я обошел стороной.
– Значит, этот дурачок тебе поверил?
– По крайней мере он не рискнул боеспособность проверять.
Чайник, гундося, засвистел. Хаймович сполоснул чашки, терпеть не могу эту его расточительность. За водой идти бог знает куда, а он чистоту соблюдает.
Разговор переходил в завершающую фазу:
– Косой, эти двое с тобой?
– Где? – напрягся Косой и подтянул под себя ноги.
– На крыше над нами торчат.
– А, это мои, на шухере остались, – отмахнулся Косой. – Тебе теперь от Джокера гостей ждать надо.
Сказал Косой – и понимай как хочешь: то ли нас охранять собрался, то ли сам Джокера опасается.
– Как ты узнал, что двое и что на крыше? – опомнился Косой, с интересом поглядывая на меня.
– Услышал. Возятся они чего-то.
– Странно, я ни звука не слышал. У тебя, Толстый, слух, как у летучей мыши.
Я опять сдержался, чтоб не ляпнуть, что охрана наша в карты режется, и один из них сейчас паек проиграет, потому как две шестерки с козырной десяткой трех тузов не бьют.
– Был такой герой в старые времена – человек – летучая мышь, – вступил в разговор Хаймович, размешивая ложечкой сахар.
– Ну вот, старый, а ты говорил, что раньше мутантов не было.
– А их и не было, вымышленный был герой, не было его по правде.
– Тебя, старый, и вправду не поймешь: был, но не был, – вмешался я. – Ты уж определись, кто был, а кого не было. Мухи тоже не было? Лапшу нам на уши в детстве вешал?
– И ничего я не вешал, – надулся Хаймович. – А с Мухой, молодые люди, я пил чай, как с вами сейчас!
Вот это номер! Мы с Косым аж замерли. А я уловил на мгновение образ пожилого мужика лет сорока с иссиня-черными волосами, он сидел на моем месте и держал в руках чашку с чаем. Не врет старик!

* * *

Договорившись, что за пулеметом пойдем с утра, мы улеглись спать, как раньше в детстве. Дед на своей кровати, а мы с Косым на диване.
– Косой, а у тебя девок новых не появилось?
– Нет. И ваще, Толстый, давай перекладывайся валетом, а то я тебя побаиваюсь…
– Да не боись, Косой, больно не будет!
– Иди ты на хрен! Забирай свою подушку и вали с дивана.
– Ладно, всё, молчу, больше не буду, но валетом не лягу. Твои носки нюхать – не большое удовольствие.
– Вот, пля! Можно подумать, твои чистые!
– Ты че, сдурел? Ты за кого меня принимаешь? Я же не Хаймович. Об угол грязь отстучу и дальше ношу. (На тряпичных развалах такого добра, как носки, было навалом).
– Эй, детвора! Давайте спать, а то встану и не посмотрю, что большие, выпорю, – подал голос старый.
– Спокойной ночи, Моисей Хаймович! – отозвался Косой.
– Спокойной ночи.
Я завозился и, приняв удобную позу, уже шепотом спросил Косого:
– Косой, ты что, первое имя деда вспомнил? А я уже забыл давно, как он раньше нам представлялся.
– Да как-то само на ум пришло.
– Как дела-то, рассказывай?
– Нормально всё. На сносях моя, и одна общаковая баба тоже. Одна баба свободная осталась, но к ней не пойду, моя психует.
– Так ты че, давно без бабы?
– Да уже месяц.
– Ладно, спим, завтра день тяжелый.

* * *

Умирающая Сара говорит Абраму:
– Не живи один. Месяц погорюй, но обязательно найди себе женщину.
– Сарочка, проси все что хочешь, но только не это. Лучше тебя я все равно не найду, а такая, как ты, мне и на фиг не нужна.
Не знаю, почему мне пришел в голову этот анекдот Хаймовича, вроде и случай не располагал (болтался я, башкой вниз скручивая пулемет, с неба капало, с меня тоже, не то чтобы я обмочился, хотя позывы были), но рассказал я именно его. Косой хмыкнул. Он уже раза два обшарил кабину вертолета, а теперь от нечего делать сидел и пялился на мою работу. Оставался последний болт, с которым я бился уже час. Он прокручивался, грани были сорваны.
Газовый ключ за сбитую шляпку не цеплялся, а если цеплялся, то норовил сорваться при малейшем неточном движении. А где им быть точными, коли ты висишь на трех конечностях и лишь одной прилагаешь усилия. Разозлился я всерьез.
– Ну его! Косой, подай ножовку.
– Что, никак?
– А ты не видишь?
При помощи ножовки и чьей-то матери болт сдался через двадцать минут.
Освобожденный пулемет повис на веревке. Всё! Я утер пот со лба.
Только теперь я почувствовал, как устал и продрог. Предстояло еще спустится вниз, – и бегом домой. Там тепло и сухо. Хаймович, поди, печку растопил. Но почему-то предвкушение тепла не радовало. Неясная тревога поселилась в сердце. Надо поторопиться.
– Толстый, ты обратил внимание на дыры в вертолете?
– Угу, их трудно не заметить…
– Я тоже их заметил. Как ты думаешь, откуда стреляли?
– Может, с такого же вертолета, может, с земли. Какая теперь разница?
– А такая, что большинство дыр пришлось на дно и лишь небольшая часть в лобовое стекло…
– Слушай, Косой, хорош умничать, лучше помоги пулемет опустить, он тебе нужен, а не мне.
– Просто мне не дают покоя вон те башенки на крыше, одна из них – это выход на чердак, а вторая… вроде такая же, но двери на ней не наблюдается, и дырки в полу вертолета.
– Ты хочешь сказать, что стреляли оттуда? Ладно, сейчас спустимся и проверим. Веревку держи, я отдохну пока.
Наградив Косого веревкой, по которой спускался пулемет, я присел отдохнуть.
Меня всегда поражала одна привычка Косого: любил он, чтоб окружающие приходили к тем же умозаключениям, что и он. Для этого он начинал выдавать всю последовательность своих рассуждений. Как будто проще сказать нельзя. Одним словом, зануда.
Правда, говорил он так не со всеми, а лишь с теми, кого почти принимал за равного, т. е. со мной. С остальными он был куда проще, подай – принеси, пошел на фиг – не мешай.
По идее, я должен был гордиться его вниманием, но меня это раздражало. Зато он гордился, что везде может залезть, куда я залез, почти везде…
Бойцы Косого отдыхали на чердаке. Ночь на нашей крыше у них не задалась, кровососы одолели. Теперь под тихую дождевую капель они мирно дрыхли. Пора будить, груз им тащить предстояло. Взмокшие и промокшие, мы стояли с Косым на крыше.
– Пойдем на башенку глянем, – махнул он рукой.
Дверную ручку мы не нашли, но одна из панелей явно была подвижной, несмотря на видимое отсутствие навесов. Замочная скважина на ней имелась. Судя по прорези, ключ был странной формы – загогулиной. Дверь была настолько плотно подогнана, что поддеть ее монтировкой не представлялось возможным.
– Тьфу! – Я сплюнул. – Не фиг время терять, пошли отсюда, Косой, буди своих.
Тревога не покидала меня, а росла с каждой минутой. Не хотелось паниковать без видимых причин, но я уже привык доверять своему чутью, оно мне не раз жизнь спасало. Косой разбудил своих пинками.
– Подъем, бойцы! Бодро взяли агрегат и полезли вниз! Надо сказать, что привел я их сюда через шахту лифта.
По ремонтной лестнице всё полегче, чем снаружи по стене кошку в окна кидать и по веревке лезть. До лифта мы проскочили от ближайшей комнаты. Пришлось, правда, улучать момент, как защита сработает. Косой порывался что-то спросить, но стерпел. Не любил он, когда чего-то не знает, но перед подчиненными этого показывать не хотел. Вдвоем тащить было несподручно, поэтому агрегат навьючили на Лома. Парень здоровый, сдюжит. Надо только его предупредить.
– Слухай сюды, Лом, жить хочешь? Значит, спустишься до первого этажа и меня жди, я доползу и скажу, когда из шахты выбираться можно. Как сигнал дам, беги и прыгай сразу без остановки в окно. Усек?
– А то!
Косой поморщился, но промолчал, не любил он, когда кто-то другой командует. Много он чего не любит. Поэтому я давно сам по себе.
Так цепочкой, один за другим, мы стали спускаться. Первым полез Лом, за ним Коротышка, следом Косой и замыкающим я. Ощущение тревоги навалилось на меня в темноте шахты с новой силой. Я слушал сопение Косого, тяжелые вздохи Лома, внутренние маты Коротышки, клявшегося больше никогда в жизни не играть в карты на жратву. Но не они меня тревожили. Опасность шла из глубины шахты. Кто-то недовольный и злой шуршал на дне, и я никак не мог понять: это кто-то один огромный или их много? Что-то не складывалось с распознаванием объекта. Вроде как их много, а мозг один, чепуха какая-то получалась.
– Мать твою! – заорал вдруг Лом. – Веревка гнилая! Еще не прозвучал удар о дно шахты, но я уже понял, что случилось…
– Лом, сучара! Следом полетишь! – заорал Косой.
До него тоже дошло. Бум! Удар прозвучал глухо, затем послышался далекий треск. Пулемет проломил кабинку лифта в подвале. Вот где она была! В самом низу. Из пролома неожиданно вырвался луч света, следом донесся рассерженный гул, и что-то темное заслонило свет. Оно выбралось, уступив место следующему и еще одному. Мама дорогая! Им нет числа! РОЙ! Вот что это такое…
– Косой, я не виноват, веревка лопнула!
– Хорош орать, быстро возвращаемся. Они ползут!
Кто они – я не стал объяснять. Копошащаяся масса заполняла шахту. Скрежет лап по стенам, постукивание панцирей друг о друга и невыносимый нарастающий гул, от которого волосы вставали дыбом. Смерть в темноте, в неизвестности – пожалуй, самое страшное, что может быть. Изо всех сил мы припустили наверх. Твари были быстрее, кажись они и летать умеют.
– А-а-а! Суки! – отчаянно и безнадежно закричал Лом. – А-а-а!
Голос его донесся откуда-то из глубины. Всё! Прощай, Лом. Мы уже выбрались на чердак, когда эти твари настигли Коротышку. Крупные, размером с кошку, успел заметить я, опрометью выскочив на крышу. Косой выскочил следом и захлопнул за собой дверь, подперев ее плечом.
– Коротышка? – спросил я взглядом.
Косой покачал головой. Он шел сзади меня и видел больше. Мы стояли с Косым, подпирая спинами двери и высунув языки, в дверь настойчиво скреблись. Рубашка вылезла из штанов, из расстегнутого ворота вывалился армейский жетон на цепочке. Я собрался отправить его назад, когда наткнулся пальцами на загогулину, смахивающую на сушеную гусеницу, и пристально на нее посмотрел. Косой узрел загогулину, и тут же состоялся немой разговор – немой по той причине, что мы запыхались и говорить еще не могли:
– Ну ты и дурак… У тебя же ключ был! 
– Сам дурак, я ваще не знал, что это такое! 
– Попробовать надо? 
– Надо. 
– А эти? – махнул я головой на дверь. 
– Придержу. 
– А успеешь? – Я указал взглядом расстояние. От этой будки до следующей – метров пятьдесят. Он пожал плечами. Я отдышался. 
– Так не пойдет, Косой, я тебя не брошу. Давай монтировкой дверь заклиним и вместе пойдем. 
– Давай. Подойдет не подойдет, а дверь заклинить надо по-любому. 
Я развернул заплечную сумку с инструментом на себя и, достав монтировку, принялся забивать ее короткой кувалдочкой в косяк. Получалось не очень надежно, жестяной косяк сминался, но не пробивался. Пришлось попробовать по-другому – вбить ее клином между дверью и косяком. Вышло не лучше, но пойдет, в конце концов к нам не торки ломятся, а так, мелюзга. До хрена мелюзги, правда. С опаской оглядываясь назад, мы пошли к башенке. Загогулину дверь признала и, шумно вздохнув, отошла в сторону, открывая вход в кабинку. Спертый, с запахом плесени, воздух ударил в нос. В кабинке стояла лесенка, ведущая к неизвестному агрегату, но, судя по ленте с патронами, агрегатом не цветы поливают. Косой радостно присвистнул.
– А я тебе что говорил?!
Зеркальный снаружи, купол башенки оказался прозрачным изнутри, сквозь него виднелась серая моросящая мгла над головой. Часть купола перед стволом, видимо, в нужный момент отходила в сторону.
– Я одного не пойму, Косой. Чего они по своим-то стреляли?
Косой уставился на меня в ожидании.
– Жетон этот с ключом я же со скелета снял, который в вертолете лежал. Значит, покойный отсюда был… то есть допуск сюда имел. Странно это.
– А кто его разберет, может, не поделили чего. У нас же часто так, сегодня свой, а завтра друг другу горло рвем.
Косой полез обниматься с находкой и тут же по самые уши залез в смазку.
– Ух ты! Да он живее всех живых! Ни пятнышка ржавчины! Лента вся в смазке! Ух ты! Толстый! Как же нам повезло! Вот только ни курка, ни кнопки не видно. Ну да свинтим – Хаймович разберется. Чего стоишь? Сумку с ключами доставай!
Меж тем я напрягся, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Шевеление за чердачной дверью притихло. Что-то большое и грозное приближалось к ним.
– Ключи давай! Ты что, уснул?
В дверь ощутимо толкнули, и монтировка чуть шевельнулась. Косой проследил за моим взглядом, и улыбка сошла с его лица. Я зашел в кабинку, дверь за мной закрылась. И уже из кабинки, поднявшись на лесенке к Косому, услышал второй удар. И увидел последствия: монтировка, как щепка, отлетела. В дверях появилась серая туша, заслонив просвет. Сначала показалось, что ползет она бесконечно долго. Но, скорее всего, произошло это почти мгновенно, просто с моим зрением что-то случилось. И тут это нечто вывалилось на крышу и, расправив крылья, попыталось взлететь. Наш железный друг внезапно ожил…
«Да-да-да-да!» – громко и часто заговорил пулемет.
Мы стояли, открыв рты, оглохшие от выстрелов. Ошметки незваного гостя раскидало по всей крыше. А из открытой двери неудержимым потоком вылетал рой, но пулемет успокоился и стих, видимо, мелочь его не интересовала.
– Вот это пахан у них был… – выдохнул я.
– Чего? – заорал Косой.
– Пахан, говорю, у них знатный был.
– Чего?
– Хорошо, говорю, что пулемет не успели скрутить!
– А то!
Косой улыбнулся, подняв большой палец вверх.
– А ты гадал, где у него гашетка. Гашетка у него где надо…
– И то верно, тут сроду стрелка не было, сдох бы стрелок от гари пороховой и грохота.
– А лесенка для того, поди, чтоб смазать да ленту поменять.
– Угу.
– Уходить-то как теперь будем?
– Ага!
– Чего ага? Эти твари по всей крыше расползлись и улетать не думают!
– Чего орешь? Я всё прекрасно слышу.
– Дверь открой, может, по внешней стене уйдем.
– Дверь изнутри не открывается, замуровали, демоны!
– Вон кнопки сбоку от двери нажми, открыться должна. И я сдуру нажал. Может, нажми я другую, дверь взаправду открылась бы, но нам не повезло. Кабинка дернулась и поползла вниз. Сердце екнуло. Мы вцепились с Косым друг в друга, словно перед смертью, и лишь немного спустя, поняв, что разбиться нам не грозит, стыдливо разжали объятия.

* * *

Под настоящим именем меня давно никто не помнит и не знает. С детства ко мне прилепилась кличка. В школе, как это часто бывает, она происходила от фамилии, позже, в институте, – из-за моих любимых дрозофил. Мухин и мухи, согласитесь, почти родственники. 
Благодатный был материал, эти дрозофилы, генетически простой и пластичный, и недостатка в нем не было. Генетически измененные дрозофилы увеличивали рост и по непонятным причинам начинали создавать ульевые конгломераты. Но для дальнейших исследований требовались другие подопытные… 

* * *

– Матерь Божья! Толстый, мы же к ним в гнездо спускаемся!
И действительно, кабинка неуклонно ползла вниз и на кнопки больше не реагировала.
– Косой, ты какую-нибудь молитву помнишь?
– Из тех, что старый нам читал? Только одну: хлеб наш насущный дай нам днесь и избави от долгов наших, как и мы прощаем должникам нашим…
– Ты чего несешь? – возмутился я. – Про долги, про хлеб вспомнил! Читай быстро со мной!
«Святый Боже! Святый крепкий! Святый бессмертный! Помилуй нас! Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!»
– А поможет?
– Повторяй за мной! Святый Боже! Святый крепкий!.. Умирать в гнезде жутко не хотелось, Косой подхватил мою молитву, и мы затараторили. По мере опускания лифта я лихорадочно прощупывал окружающее пространство на предмет опасности. Опасность была, но где-то в отдалении. Поэтому, когда лифт остановился, дверь, вздохнув, открылась, и на нас никто не набросился, мы с Косым одновременно с облегчением выдохнули.
– Помогло, а ты не верил, – сказал Косой.
– Вот за что я тебя не люблю, Косой, так это за привычку валить всё с больной головы на здоровую!
– Ладно. Проехали.
Выйдя из лифта, мы попали в небольшую, тускло освещенную комнатушку, скорее коридорчик, заканчивающийся глухой дверью. Ручек на ней не было, лишь знакомая замочная скважина. Без промедления сунул ключ. Раздался мертвенный женский голос:
– Подтвердите свой допуск. Подтвердите свой допуск. Без подтверждения допуска через десять секунд вы будете уничтожены.
– Ни хрена себе! – Косой ломанулся назад к лифту, но дверь не открылась.
В моей голове вихрем пронеслись мысли, первая: пропали! Вторая – Хаймович, чертящий пальцем по пыльному столу, коробочка с прорезью и его слова: допуска у нас нет. Да вот же она, рядом с дверью! Что туда вставить? Меж тем мертвячка начала отсчет:
– Десять… девять… восемь… семь…
Жетон! Жетон плоский и туда влезет! Ключ из скважины не вынимается, цепочка не рвется! Но длины хватает. Вставил.
– …четыре… – Наступила секундная пауза и голос продолжил: – Допуск подтвержден.
Покойница заткнулась, и в оглушительной тишине щелкнул замок. Мы стояли с Косым, задыхаясь от эмоций. Он снял с пояса фляжку и припал к ней губами.
– Много не хлебай! Кто знает, когда еще воды наберем…
Косой оторвался от фляжки и протянул мне.
– Ты как знаешь, Толстый, но я сейчас найду эту сучку и врежу ей, ой врежу…
Хлебнув, вернул фляжку.
– А тебе не приходило в голову, что это она на крыше пулемет в ход пустила?
– Ну это меняет дело… Тогда бить не буду, а просто трахну в знак благодарности.
Косой расплылся в улыбке, нравился он мне такой – незлобивый, хоть иногда злопамятный.
– Хм, честно говоря, не верю я, что это живой кто-то, голос больно тухлый. Ты помнишь, как дед рассказывал, что, мол, были такие машины, которые могли другими машинами управлять и даже разговаривать.
– А то! Я, Толстый, на память не жалуюсь. Старый Мойша говорил, что машины эти невидимой энергией по кабелям питались. И энергия эта – сила огромная, и если найти ее источник, многое из хлама нынешнего починить можно и заставить работать. Сначала пулемет ожил, потом лифт заработал. Коли так, сдается мне, Толстый, что источник этот где-то рядом…
Я внутренне вздрогнул, почти то же самое Хаймович говорил мне накануне. Не так прост Косой, каким иногда хочет казаться.
Прислушиваясь к своим ощущениям, я опять-таки опасности не ощутил. Не было за дверью ничего грозного и голодного. Вообще ничего живого не было, и пелена не ходила по комнатам. Но, кто его знает, какие сюрпризы может старая техника преподнести. Может, лучше не рисковать, а назад попробовать?
Подошел к лифту. Дверь не открылась.
– Ага, Толстый, забоялся? Да пробовал я, не откроется она. Ежу понятно.
Делать нечего, двинулись дальше. За вновь открывшейся дверью простирался длинный широкий коридор, уходящий в неизвестность. А сбоку от выхода находилась комнатка с застекленным окном и суровыми стальными дверьми. Они были приоткрыты…
Стоило нам с Косым туда заглянуть, как я сразу понял, что увести отсюда Косого не смогу. ОРУЖИЕ! АК в смазке и с полными рожками, пистолеты неизвестной марки, помповые ружья, аккуратненько расставленные на стеллажах, коробки с патронами для них, четыре цинковых ящика с патронами 7,62 и шесть ящиков – с 12,7 для красавца «Корда», установленного на крыше. С идиотской улыбкой, нахапав полный ворох оружия, Косой развалился на кожаном диване, принялся рассматривать свое богатство и нечленораздельно бормотать: «Писец Джокеру! Пусть вешается! Город мой! Толстый, ради такого дела – ничего не жалко. Ничего!»
Я был тоже искренне рад такой находке. Но внимание мое привлекли четыре экрана, на которых виднелись знакомые и незнакомые места. Так, на одном из них я рассмотрел до боли знакомую крышу. Тварей на крыше поубавилось, разлетаются, видать, потихоньку. На втором экране – кусок коридора, на третьем и четвертом – какие-то пропускные тамбуры, типа предбанника, где с нас допуск требовали. А ну-ка, ну-ка…
– Косой! Косой, дело есть. Сгоняй назад, за дверь, я на тебя тут посмотрю.
Косой был поглощен пересчетом патронов, научил его Хаймович считать, на мою голову.
– Косой! – позвал я.
Тот только отмахнулся. Ну и хрен с ним, я вышел в предбанник и оставил там сумку с инструментами. Вернулся назад. Так и есть! Вот она, моя сумка! Значит, этот экран туда смотрит. А другой тамбур, незнакомый, где-то еще расположен. Бог с ним, но на всякий случай запомню. Под столом тихо, ненавязчиво жужжало. На столе куча кнопок неизвестного назначения. Но больше всего кнопок было на черной доске посреди стола, и на каждой по два, а то и по три знака. Ага! Вижу буковки знакомые.
– ЙЦУКЕНГШЩ… Ерунда какая-то, а ниже ФЫВАПРОЛДЖЭ… Еще понятнее. Как древние эти слова выговаривали!
– Чего? – отозвался Косой. Подозрительно быстро он в себя пришел, раз слух обрел.
– Да говорю, слова тут понаписали на кнопках, не разберешь, что они значат.
– Ну и? – подошел он к столу. – Ну да, тут мухоморов надо наесться, чтоб понятно было. Толстый, а на фиг ты на эти кнопки смотришь? Глянь на большие на столе, там конкретно написано: «откр.» – поди, открыть, «закр.» – закрыть. Вот как-то так, наверное…
И он ткнул пальцем в «откр.». И ничего не произошло. Я облегченно вздохнул, еще не хватало, чтоб эта комната куда-то провалилась. Не видя результата, Косой ткнул в «закр.». И дверь в тамбур с шумом закрылась.
– Косой! – Я чуть не взвыл. – Там моя сумка с инструментом осталась!
– Ага, понял, а теперь «откр.». И дверь поползла назад.
– Убери-ка лучше свои ручонки шаловливые от кнопок, от греха подальше. Считай, с этими нам повезло, а другие лучше не трогать.
– Ага, согласен. Толстый, а пожрать у тебя ничего нету?
– Жратву мы всю на Коротышку сгрузили, когда Лома завьючили. Забыл?
– В жизни не поверю, чтоб у Толстого заначки не было.
– Есть пара кусков вяленой собачатины в сумке с инструментом, они, правда, уже недели две там ночуют.
– Пойдет! Тащи, погрызем да прогуляемся по коридору, тут, наверное, много еще чего полезного найдется.
С автоматами наперевес и весьма потяжелевшими сумками мы вышли в коридор, на ходу дожевывая сухие жесткие куски.
– Прячьтесь, твари, мы идем! – хохотнул Косой и дал очередь от пуза.
Выстрелы вернулись эхом, гильзы звонко покатились по бетонному полу…

* * *

Дальнейшие события стерлись в моей памяти, как мездра с собачьей шкурки, словно кто ножом поскоблил. Остались только смутные ощущения происходящего, словно это было в далеком детстве. Смытые, призрачные картинки, которые позже мне пришлось восстанавливать по кусочкам. И помочь мне в этом было некому, Косой потерял память напрочь. Помню, как с открытыми ртами бродили по огромным помещениям, уставленным кучей неизвестных машин и механизмов.
Уроды в стеклянных трубах, залитые какой-то жидкостью, смотрели на нас мертвыми глазами. Первые монстры, которых мы увидели, были с человеческими телами, но со звериными мордами и покрытые шерстью. Все они были пронумерованы, и чем больше был номер, тем сильнее они походили на людей. Изредка встречались неописуемые, ни на что не похожие существа, с непонятными надписями: саламандра, амфибия, хамелеон. Ощущение опасности не покидало меня, но было как-то размыто и неопределенно. Постепенно оно притупилось, мы совсем расслабились и как-то не сразу обратили внимание на некоторые изменения в следующих комнатах. Сильного беспорядка в них не было, но некоторые вещи были опрокинуты или небрежно валялись. Кое-где на кафельном полу чернели пятна разного размера и происхождения. Потом мы нашли огромный продуктовый склад, и наша настороженность пропала мгновенно. Стеллажи, уставленные до потолка ящиками консервов, всяческой невиданной жратвой в пакетах и коробках. Правда, было много банок уже опустошенных и брошенных тут же, поэтому приходилось внимательно смотреть, куда наступаешь, чтоб не навернуться.
Но вот, пожалуй, первое, что нас поразило, – это наличие воды в кранах: такой чистой и вкусной воды мы отродясь не пили. Те жалкие крохи, что удавалось нацедить в подвалах города, были ржавой мутной жижей, которую Хаймович процеживал через тряпки и отстаивал пару дней. Здесь же вода была везде, почти в каждом помещении. И она не кончалась. Открыв кран, мы уставились на струю прозрачной воды и смотрели на нее с тревогой минут пять. Сейчас кончится. Но она не кончалась и десять, и двадцать минут. Создавалось впечатление, что запасы ее неисчерпаемы. Потом стало жаль попусту ее тратить, и мы закрыли кран.
Документов, которые я тщетно искал в здании наверху, здесь было навалом – за год не перетаскать. Шибко разбираться я не стал, но несколько страниц машинально прихватил. Если деду не понравятся, сгодятся мясо заворачивать. Хотя после обнаружения склада, думаю, заботиться о пропитании нам не придется хотя бы некоторое время. Наевшись от пуза всякого ранее не жратого и неопознанного, обпившись вволю, мы осоловели и, подперев дверь в склад, завалились спать.
Сколько проспали, одному богу ведомо. Проснулся я от постороннего звука, кто-то громко и с наслаждением чавкал. Отправляя в рот куски сочного нежного мяса в застывшем прозрачном соку, Косой пальцами извлек последний кусочек из банки и опрокинул остатки себе в рот. Я невольно сглотнул слюну и тут же к нему присоединился. Через некоторое время решено было двигать дальше, дабы не умереть от обжорства.
Помню еще ряд помещений с клетками, в клетках были остовы непонятных существ. Потом нас накрыло. Внезапно и разом. Может, не разом, может, это мне сейчас так кажется, а на самом деле мы постепенно теряли контроль над своим разумом и телом…
Накрыло – и я шагал куда-то, как покойник, с трудом волоча ватные ноги. Ничего не вижу, не слышу, не понимаю. Вроде и зрение есть, но не вижу. Чувствую только, что впереди меня так же, как я, ковыляет Косой, мертвой хваткой вцепившийся в автомат.
Обращаю глаза в себя и ориентируюсь по внутреннему зрению. И тут приходит острое понимание надвигающейся беды. Что-то страшное и непоправимое произойдет через несколько шагов с нами. Только остановиться я не могу. Над телом я не властен. Разум в панике ищет выход из создавшегося положения. Ищу причину и нахожу. Некто движется рядом, одним курсом с нами. Глаза не видят его, но чувствую, что он где-то между мной и Косым, чуть в сторонке, ведет нас, как собак на веревке. Пробую шевельнуть правой рукой, плетью повисшей вдоль тела. Чуть-чуть, слегка. Получается, но не очень. А времени не остается. Беда всё ближе. И тогда внезапно нахожу решение. Перестаю сопротивляться и ускоряю шаг. Поравнялся с невидимым. Вот он! В метре от моего правого плеча. Рывком отправляю левую руку за поясницу и, вытащив пистолет, стреляю из-за спины направо. Не глядя, не поворачивая головы. Раз! Два! Три! Невыносимая боль врывается в мозг сотней раскаленных иголок. Палец еще жмет на курок, но я уже валюсь с ног, теряя сознание…
Прихожу в себя на полу. Мордой в блевотине. Штаны мокрые. В голове туман.
Отрываю голову от пола и смотрю на фигуру рядом в черной луже. Кажись, попал. Это меня слегка успокаивает.
Перевожу взгляд вперед. Всё правильно. Впереди валяется Косой, весь скрючившись от боли. Изо рта вытекает лужа. Всё мясо из себя выкинул. Да-а, плотно мы поели.
Поднимаюсь на ноги. Пол какой-то неправильный – качается под ногами. Привалился плечом к стене. Так надежней. Сполз по стенке опять на пол. Надо посидеть, отдохнуть.
Сил нет совсем, как в детстве, когда от стаи убегал. Вот так же сидел на бордюрчике второго этажа, ничего не понимая. Как туда запрыгнул, не помнил. И что там, на земле, происходит, не понимал. Стая рвала кого-то. А он пронзительно и отчаянно верещал, пока чьи-то зубы не порвали ему горло. Так и погиб Ящерка. А я ничего не чувствовал в тот момент… Ничего. Сидел с совершенно пустой головой и не мог пошевелиться. Косой, который повис на водосточной трубе, рассказал мне потом, что своими глазами видел, как я с разбега запрыгнул на этот карниз, а это добрых четыре метра, если не больше. Так и сейчас сижу и тупо рассматриваю эту хрень, что нас вела.
Недоросток какой-то. Может, пацан? Да нет, не пацан. Руки тонкие, пальцы как у паука, голова лысая, морщинистая. Старик, что ли? Надо встать да глянуть получше. Вроде пол уже не шатается. Поднялся, подобрал свой пистолет, подошел. Оно лежало на боку. В левом боку было две дырки: одна у пояса, другая повыше, у подмышки. Из верхней дыры со свистом выходили кровавые пузыри. Дышит еще. Перевернул его на спину, и на меня со злобой уставились два глаза. Вру. Три! Третий глаз был в складках кожного нароста посреди лба. Фу! Ну и урод! Маленький рот, сведенный в гримасе, приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, но не сказал. Только пустил те же красные пузыри, и тонкая струйка крови потекла по подбородку. Вот и всё.
Я прикрыл ему остекленевшие глаза и пошел к Косому – что-то долго он отдыхает. Косой был в отключке. Вот оно что! Впереди, в метре от Косого, стояла пелена. Действующая! Не появляющаяся и проходящая время от времени, а неподвижная. Она перекрывала конец коридора. Вот куда эта тварь нас вела – зажарить хотела. Оттащил Косого подальше и принялся тормошить. Он мычал, но глаза открывать не хотел. Пришлось отвинтить фляжку и влить ему в рот. Он заперхал, глаза открылись.
– От… отвали… – с трудом выдавил Косой.
– Давай, друг, вставай, хорош спать.
– Где мы?
– Здесь, как видишь.
– Где здесь? Мы же пулемет несли? Где Лом, Коротышка? Я не на шутку встревожился:
– Косой, ты что, ничего не помнишь? Мы здесь, в подвале, как на лифте спустились, так и шарахаемся тут вторые сутки.
Он замотал головой, с ужасом оглядываясь по сторонам.
– А это что за бабай? – уставился он на покойничка.
– Короче, Косой, видать, он тебя хорошо приложил. Тут такое дело…
И я вкратце, что помнил, рассказал ему про наши похождения. Он сначала не сильно поверил, но живой автомат и куча боеприпасов внушали уверенность, что всё рассказанное мной – правда. Вот только куда я свой автомат дел, я вспомнить не мог. Помню, что из оружейки мы оба с автоматами выходили. Консервы я штык-ножом вскрывал. И всё. Как обрезало.
– Он, значит? – кивнул Косой, осматривая убитого.
– Ага.
– А дед говорил, что мутантов больше нет, вымерли. Видать, не все. Смотри, браслетик у него на руке, написано что-то.
Я подошел ближе и прочитал надпись на белом нержавеющем браслете: «№ 445 – Циклоп».

* * *

Хаймович взволнованно мерил комнату шагами. После первых охов и вздохов он отошел.
Сначала, правда, отругал нас для порядка, что мы треплем его старческие нервы и не заботимся о его пошатнувшемся здоровье. Однако, судя по тому как он стиснул нас в объятиях, здоровья у дедушки было еще прицеп и маленькая тележка. Затем усадил нас на диван и принялся допрашивать. Пока я сбивчиво рассказывал, выкладывая содержимое рюкзака на пол, дед всучил нам по кружке горячего чая и водрузил на стол сковородку с ароматным дымящимся рагу. Косой запустил руку в свой рюкзак и, улыбаясь, поставил на стол жестяную банку с мясом. Консервы произвели впечатление. Хаймович подхватил ее, повертел, читая тисненую надпись на торце.
– И вы их ели?
Мы с Косым хором кивнули.
– Одного не понимаю, как вы после этого живы остались? Я понимаю, молодость и крепкие желудки, но, судя по дате изготовления, эта тушенка давно превратилась в яд. Трехглазых зеленых человечков после такой пищи кто угодно увидит и слонов, взлетающих с крыши.
– Хаймович! Гадом буду, вкусная! – Косой в доказательство принялся вскрывать банку, орудуя ножом.
Дед опустил свой любопытный нос в банку и понюхал, на мгновение мне показалось, что он, как древнее животное, втянет в себя всё содержимое банки носом, и я прыснул в кулак.
– Хм, пахнет неплохо. По крайней мере признаков разложения не заметно.
– А я про что? Ты попробуй! – взбодрился Косой. Старик осторожно поддел кусочек вилочкой и поднес к глазу: ни дать ни взять – ворон на мышь прицелился.
– А скажите-ка, молодые люди, на этом складе было прохладно?
– Да не жарко, мы в ватниках спали. Да ешь, не боись, проверено, мы-то живы, а банок по десять с Толстым уговорили.
Дед таки положил кусочек в рот и стал медленно разжевывать.
– Бог мой, какие забытые ощущения! Какой вкус! Никогда не предполагал, что банальная тушенка будет деликатесом. Впрочем, что я говорю, вся прежняя жизнь – сплошной деликатес. Так и рождаются сказки о рае…
В гостевое окно влетел камень и прокатился по полу.
– Дед! Ты дома? – донесся с улицы тонкий мальчишеский голос. – Дед! Косой не вернулся?
– Здесь я! – отозвался Косой. – Это мои, – встрепенулся он. – Засиделся я тут, пора. Завтра с утра зайду.
Косой поднялся и вышел в гостевую, на ходу накидывая рюкзак на плечо.
– Шустрый! Привет! Как там дела дома?
– Дядя Косой?! Луиза послала тебя сыскать. Да и наши волнуются. Вас нет три дня, а вчера еще Хромой пропал.
– Ладно, Шустрый, пошли домой. Там разберемся. Поднимаясь по лестнице к двери, Косой обернулся:
– Спасибо, Хаймович, за еду, а Толстого завтра никуда без меня не отпускай.
И подмигнул. Улыбка на его лице разъехалась до ушей. Видимо, он уже представлял, какой эффект на пацана произведет его появление с автоматом.
– До свидания, Федор. Всегда рад твоему визиту.
– Пока, Косой, до завтра, – зевнул я. На меня вдруг тяжкой ношей навалилась усталость.
Но лечь поспать мне старый не дал. Он битый час допрашивал обо всем, что произошло, заставляя вспомнить подробности, кои я не упомянул или пропустил. Пришлось вспоминать. Вспомнил лестничный пролет, ведущий на верхние этажи. Этажей получалось пять. Та же незримая пелена стояла в пролетах, и подняться по ним не представлялось возможным. К ней нас карлик и притащил, видать, хотел нашими телами проверить ее на прочность. Тоскливо, поди, ему там сидеть было. По всем расчетам выходило, что на маленьком лифте опустились мы до самого низа. А что на верхних этажах делается, одному Богу ведомо. Ясно только, что на одном из этажей рой обосновался. Вернулись назад мы, порядком проплутав, но оружейку нашли и лифт запустили. Твари на крыше разлетелись, так что мы без помех по шахте большого лифта и спустились. Такие вот дела.
– А вот еще я тут бумаги какие-то притащил, – вспомнил я и вытащил несколько мятых листов из сумки.
– И всё? – спросил Хаймович, внимательно разглядывая документы.
– Было больше, но у нас с Косым животы прихватило, пришлось попользоваться.
– Это всё потому, что кто-то ест без меры, а потом гадит без памяти.
– Да ладно, там этого добра – во! – провел я большим пальцем по горлу. – За год не перетаскать. Вот завтра с Косым пойдем, притащу, сколько смогу.
– Таскать ничего не надо. Старый замешкался, теребя нос.
– Завтра, ребятишки, пойду я с вами…
Чего-то в этом роде я уже ожидал. Дед-то крепкий, но сможет ли он допрыгнуть до ремонтной лестницы? А снизу лифт дырявый – откуда букашки вылетели. Привяжем его веревкой, а там подтянем. Времени в обрез, но, кажись, не впервой. Должны успеть.
Утро вечера мудренее, подумал я, пристраиваясь на диване. Глаза закрывались сами собой. В гостевую влетела здоровенная каменюка и прогрохотала по полу. Кого там еще принесло?
– Старый! Толстый приходил?
«Вот суки! И поспать не дадут!» – подумал я, поднимаясь с дивана. Вышел в комнату, опережая Хаймовича. За окном широкая морда с жидкими усиками – Кот нарисовался.
– Чего тебе?
– Толстый, тебе привет от Джокера! Он велел передать, что должок за тобой. Людей ты его угробил и пулемет второй не снял. Так что либо ты завтра пулемет тащишь, и должок списываем, либо ты не жилец. Всё понял?!
Я отчаянно зевнул.
– Передай Джокеру, что, кому я должен, всем прощаю. А угрожать мне не советую. Кто ко мне сунется, тот в орало и получит. Всё понял?! А теперь двигай отсюда, пока я добрый!
– Ты сильно об этом пожалеешь, Толстый!
Кот развернулся и вразвалочку, не спешна, двинул по улице. А я вернулся к любимому дивану и придавил его до утра.

* * *

Первые месяцы и даже годы моей жизни после катастрофы прошли в поисках и метаниях. Прежней жизни больше не было, а в нынешней я не находил особого смысла. Да, я спас, кого мог спасти, поселил престарелого соседа в своей квартире с бронированными стеклами и потайной дверью. Военные кураторы в свое время усиленное внимание уделяли моей персоне, и теперь это как никогда пригодилось. Сосед остался единственным близким человеком, кого я знал до катастрофы, с ним и поделился раствором. Как и в моем случае, омоложения организма не произошло, но процессы старения если и не прекратились, то значительно замедлились. Все-таки я был на верном пути, если б не война, человеческое бессмертие было бы уже совсем рядом. Впрочем, как и человеческая глупость. Иногда мне кажется, что в этом есть и моя вина. Бог не мог допустить, чтобы глупость и безнравственность стали бессмертны. 
Приматы – не менее древний вид, чем гомо сапиенс, однако они остались приматами. Без искры Божьей не стать обезьяне человеком. В этом я убеждался всё больше и больше, активируя спящие гены и плодя невиданных доселе уродов. Циклопы, химеры, амфибии – целый ряд животных, редких, с необычными свойствами, но все же животных. Иногда мне казалось, что они обладают разумом, но каким-то злым, не человеческим разумом. 

* * *

День был в разгаре, парило. Вышли мы ближе к середине дня. Косой запоздал. Искал с утра Хромого и нашел то, что от него осталось. Теперь он брел с нами в некоей задумчивости.
– Я вот одного не пойму… Чем эти твари в подвале питались?
– Как чем? Тушенкой. Ты же видел, сколько банок пустых навалено?
– Да я про букашек. Видел бы ты, как они Хромого нашпиговали. Сплошная каша. Черви размером с палец.
– Да, мальчики, натворили вы дел, – вступил в разговор Моисей Хаймович, – выпустили рой на свет божий, да еще без матки оставили. Они теперь совершенно дикие и неуправляемые.
– Вот, Хаймович, слушаю я тебя и поражаюсь! Можно подумать, до этого они были ручные и послушные, как твой кот? – возмутился я.
– Кто знает, может, и были, – загадочно продолжил дед. – Они творения человека и человеком же как-то управлялись и регулировались.
Я поднял руку вверх. Стоять! Спутники мои остановились. Нам навстречу, бодро перебирая несчетными лапками, ползли самоходки. В общем-то ничего особенно опасного, но за разговором можно вовремя не заметить, и, не дай бог, самоходка тебя переползет. Прикосновение ее смертельно, в каждой лапе – капля яда, которая вздувается на коже кровавым волдырем. Человек умирает в страшных муках. Зачем это самоходкам, непонятно, никто ни разу не видел, чтоб они человека ели. Убьют мимоходом и дальше ползут.
Мы перескочили по-быстрому на другую сторону улицы.
– Я давно склоняюсь к мысли, что нельзя все метаморфозы животного мира списывать на последствия катастрофы и спонтанные мутации, – продолжил Хаймович, провожая взглядом самоходок. – Эти создания, которых мы знаем ныне как самоходок, весьма похожи на известных прежде насекомых. Отличаются они только размером. Прежние были сантиметров десять от силы, а эти метровые и весом каждая кило по три.
– Ну и? – Косого злили долгие предисловия.
– А говорю я это к тому, что целый ряд известных нам существ люди сами вырастили в лаборатории, и теперь они размножились и расползлись по всему городу.
– И на хрена им это надо было? – зло сплюнул Косой. – Чтоб жизнь скучной не казалась?
– Ну как тебе объяснить, Федор? – Дед замялся, подыскивая слова. – Вот тушенка тебе понравилась?
– Тушенка-то при чем? – удивился Косой. – Неужто ее из самоходок делали?
– Тушенка-то ни при чем, – скривился Хаймович. – Просто, для того чтобы ее изготовить, люди проводили опыты и методом проб и ошибок нашли оптимальный способ изготовления. То мясо сырое получалось, то переваренное, то пережаренное. То банка неплотно закрывалась, и мясо портилось. И всё, что портилось или было не той кондиции, человек выкидывал. Пока не получилась та самая тушенка, которую вы ели. А мы с вами наблюдаем отходы производства животного мира. Рой этот, трехглазый знакомец ваш, – это нечто иное, это вроде как отходы некоего эксперимента, целью которого, как мне кажется, было, наоборот, улучшение породы.
– Ясно, – кивнул Косой. – Хотели как лучше, а получилось как всегда. Ты, дед, лучше скажи, бомбы ваши нейронные тоже для доброго дела создавали?
Хаймович тяжело и неподдельно вздохнул, может, потому, что мы карабкались по куче щебня, обходя по краю Рваный квартал.
– Нет, Федор, конечно, нет, – вздохнул Хаймович еще раз. – Но всякую силу можно использовать по-разному. Я так предполагаю, что источник энергии, питающей подземную лабораторию, тоже имеет ядерное происхождение. И думаю, исследуя документы, это выяснить, да и много чего еще выяснить.
Поднявшись на вершину кирпичного завала, мы замерли. По другую сторону завала, у его подножия, лежало неопознанное тело и шевелилось. Косой перехватил автомат поудобнее и повел стволом. Стоп! Я пошел вперед, напряженно всматриваясь. Всё ясно! Дал отмашку спускаться.
Бедный мишка, теперь я представлял, как выглядел Хромой…
– Хм, – отозвался Хаймович. – А я, Максим, грешным делом тебе не поверил. Медведь в центре города. Но надо признать, ты был прав.
– Что за зверь? – спросил Косой.
– Медведь это был, помнишь, дед нам в детстве рассказывал?
– Да ну? И не узнать, а теперь прикинь, как Хромой выглядел.
Я кивнул, обходя вздутую лохматую тушу с кишащими в ней паразитами.
– Знаете, молодые люди, это только начало, – сказал Хаймович, зажимая пальцами нос, – не любил он такие запахи. – Каждая личинка вырастет в особь и тоже отложит личинки…
– Согласен, рано или поздно придется уходить из города. А что, Косой? Собирай своих, и пойдем в леса жить.
– Да запросто! Оружием только затаримся и гарем у Джокера уведем, – подмигнул Косой.
– А что, дед, есть в лесу на кого поохотиться?
– Собак и крыс, думаю, там нет, но там много других зверей, вам известных: зайцев, лис, куропаток… И еще больше неизвестных, одного из которых вы сейчас видели.
– Да это куча мяса, сгодится, – повеселел Косой. Тем более что мы уже подходили к зданию.

* * *

Тишина. Тусклый свет ламп. Затхлые нежилые помещения. Вроде и чисто, и пыли не много. Где-то вдалеке гудит вентилятор, перебирая лопастями воздух. Запаха вроде и нет, но ощущение затхлости неистребимо. Так же как ощущение опасности. Вроде и нет ее, но я ее ощущаю, внутренним взором чувствую. Она движется, то приближаясь, то удаляясь от нас. Что это, я определить не могу. Может, еще один циклоп под № 446, может, просто высоко над нами гудит рой. Непонятно и тревожно. Попасться под его удар ох как не хочется.
Бродим с Косым по кабинетам, собирая бумаги, и таскаем в штаб к Моисею Хаймовичу. Там он восседает за столом над кипой бумаг, утонув в большом кожаном кресле. Оживший аппарат рядом на столе – с застывшей картинкой на экране и загадочной надписью: «введите пароль». Жетон мой дед запихивать в аппарат не дал, хотя подходящих отверстий и щелей, куда его можно сунуть, было довольно много. Битый час таскаем бумажки. Скучно и нудно. Поначалу, правда, опять глазели во все глаза на разные агрегаты. Но поскольку к оружию они отношения не имели, то поостыли, и Косой принялся откровенно зевать. Свое барахло в виде трех объемистых рюкзаков с оружием и боеприпасами он уже уложил и теперь не мог дождаться, когда двинем в обратный путь. Но по всему видать, произойдет это не скоро.
Хаймович выложил на стол пакет с сухариками и теперь время от времени ими похрустывал, так что увести его отсюда под предлогом пожрать было немыслимо. К консервам он относился с опаской, но, думаю, он скорее согласится их съесть, чем пойдет домой. Подходя по коридору к очередному помещению, я вдруг почувствовал в нем некую сущность и, вытащив пистолет, рывком открыл дверь. Косой сунулся следом, с автоматом наперевес. (Судя по всему, он с ним теперь не то что спал, а и по нужде ходил, из рук не выпуская.) Посреди комнаты, наклонившись над бумагами, кряхтел Хаймович.
– Ну, елы-палы! Дед, ты чего тут? Мы ему бумажки в штаб таскаем, а он сам уже по кабинетам лазит!
Хаймович не отреагировал, шевеля губами, словно пробуя на вкус слова из документа.
– Хаймович, – вступил я, – так что теперь? Нести тебе бумаги или сам ходить будешь?
Старик неопределенно махнул рукой – и понимай как хочешь.
Мы развернулись и побрели обратно. Только щемящее чувство опасности не отпускало.
– Пойдем еще склад навестим, – предложил Косой.
– Пойдем, только, чур, еды больше не набирать. На месте поедим, а то и так рюкзаки неподъемные.
– Ага, – согласился он.
Мы двинули вдоль коридора и, проходя мимо резиденции Хаймовича, остановились как вкопанные. Старый сидел в кресле. Сердце екнуло. Мать моя женщина! Он никак не мог раньше нас проскочить, коридор-то один! Дед поднял глаза и уставился на нас:
– А вы чего с пустыми руками? Неужели документов больше нет?
– Так… э-э-э…
– Ты сам вроде по кабинетам уже шаришься?
– Кто? – удивился Хаймович.
«Спокойствие, только спокойствие», – уговаривал я себя. Всё становилось на свои места – и щемящее чувство опасности, и два Хаймовича: там, в кабинете, еще один циклоп нам мозги замутил. Надо срочно его кончать. Косой, видимо, тоже пришел к аналогичным выводам, только не решил, кто из них настоящий, а потому уставился стволом в деда.
– Толстый, тебе не кажется, что слишком много у нас Хаймовичей развелось?
– В чем, собственно, дело? – удивился дед и привстал с кресла.
– Да дело в том, Моисей Хаймович, что мы только что вас видели в другом месте.
– Как? Где вы могли меня видеть? – заволновался Хаймович, вылезая из-за стола.
– В секторе «В», в 148 кабинете, – вступил Косой. – И давай без резких движений. Не знаю, кто из вас двоих настоящий, но пришли мы сюда втроем, и четвертый явно лишний.
– Молодые люди, нельзя ли объяснить подробнее и всё по порядку? – надулся Хаймович.
– Да чего тут объяснять, – вздохнул я, как бы между прочим отклоняя ствол Косого в сторону – обидится дед. – Заходим в кабинет, а там ты в бумагах роешься, спросили: надо чего? – отмахнулся и назад отправил.
– Очень интересно! – Дед опешил и оживился. – А давайте-ка, ребята, пойдем на него посмотрим! Очень хочется на самого себя со стороны посмотреть, тем более что это не я.
– Конечно, пошли быстрее, пока он не смылся, Косой, пропусти.
– Ты как хочешь, Толстый, но я замыкающим пойду. Не хочу, чтоб он за спиной оказался.
Я мотнул головой, спорить с Косым – себя не уважать. Так мы и затрусили по коридору. Мы с дедом спереди, а сзади Федор. Подбегаем к кабинету. Чую, вроде здесь. Рывком распахиваю дверь и вваливаюсь внутрь. Пусто!
Надо же, пусто! Быстро пробегаю взглядом по комнате, тут и спрятаться негде.
Однако присутствие чужого ощущаю. Вот сука! Невидимый он, что ли, стал, как в прошлый раз? В комнату заходит Косой.
– Никого?
– Сам видишь, опоздали.
Вдруг из коридора доносятся странные звуки. Какое-то нечленораздельное мычание. Рванули назад и видим душераздирающую картину. Два Хаймовича стоят друг напротив друга в трех шагах и одновременно тычут друг в друга пальцами, издавая некие звуки.
– Ты какого хрена за мной пошел! – набрасываюсь я на Косого. – Теперь как их различать будем – с кем пришли, а кто здесь был!
– А чего их различать, кто к нам ближе, тот наш, второго стреляем.
– Вы ошибаетесь! – хором сказали Хаймовичи, опустив руки, но не спуская глаз друг с друга. – И очень попрошу не торопиться с решением.
Да, блин, задачка. Присутствие чужого ощущаю, но кто из них чужой?
– Ну-ка, разойдитесь по стеночкам, а то стрельну по обоим, – решил Федя.
Хаймовичи, вздохнув, попятились и подперли стенку, одинаково выставив вперед правую ногу. Вот же зеркало! Линялый камуфляж, стоптанные ботинки, длинные худые шеи, повязка у каждого на правом глазу. Носы одинаковые, лица тоже. Прихожу к решению, что нужно ближе пощупать. Ощущение угрозы пропало напрочь. Вижу, оба стоят и улыбаются.
– Короче, Косой, ты правильно их развел, я сейчас подойду к каждому поближе и попытаюсь разницу увидеть.
– Максим, – сказали оба, – только не торопись. Я понимаю, что ситуация щекотливая, сроду не думал, что такое возможно, может, вы лучше нас допросите по одному в кабинете. Второй повторяет все зеркально, как вы уже поняли, и, не видя меня, вряд ли сможет адекватно вести себя. И с речью у него, скорее всего, возникнут трудности.
Косой просветлел:
– Хаймович! Ты умница!
– Я знаю, – улыбнулись Хаймовичи.
– Так! На первый-второй рассчитайсь! – скомандовал Федя.
– Первый!
– Первый!
– Так, ладно, – решил я, – ты, который… да, ты, двигай в комнату. Косой, присмотри за вторым.
– Присмотрю.
Стоило нашему Хаймовичу под дулом моего пистолета переступить порог комнаты, как раздался изумленный возглас:
– Он пропал!
Раздалась длинная очередь. Выскочив из комнаты, Хаймович отвел ствол Косого в потолок.
– Не стреляй! Подожди, не стреляй!
– Это еще почему?! – ощерился Косой, но стрелять прекратил.
– Я думаю, он неопасен, – ответил Хаймович. Издалека донеслись какие-то звуки, явно не человеческие.
– Это он смеется так, – кивнул я.
– Да кто он?
– Думаю, что это примат. Обезьяна, попросту говоря, – продолжил Хаймович. – Тут, ребята, я прочитал кучу любопытных вещей, суть которых сводится к экспериментам над обезьянами. Эти лаборатории получали совершенно новые виды живых существ, обладающих необычными свойствами. Думаю, что это существо…
Хаймович не договорил, внезапно запнувшись и уставившись на табличку рядом с дверью. Мы прочитали вместе: «№ 148 – Химеры».

* * *

Совещание проходило в центральном кабинете. Хаймович восседал за столом, а мы с Федей на нем сидели. Вещал тоже в основном Хаймович, а мы вникали. Посреди стола лежал план подземелья с жирным пятном посередине. Это я тушенкой капнул, за что получил подзатыльник, и в ухе теперь звенело.
– Что, судари мои, мы имеем? А имеем мы план эвакуации из известного нам подземелья. На котором указано, что четвертый этаж полностью занимает лаборатория биотики. В двух словах поясню: там препараты изготавливались весьма ценные и жизненно важные, что-то типа лекарств.
Косой откровенно зевал и болтал ногой.
– И зачем они нам? – спросил он, прикрывая рот ладонью. – Хода туда всё равно нет.
– Ну, во-первых, от болезней и травм никто из нас не защищен, а во-вторых, наша задача найти и открыть проход. Исходя из плана, прямо над нами находится командный пункт. Добравшись до него, мы сможем, возможно, отключить защиту.
– Хаймович, ты как хочешь, а потолок мне долбить скучно. Даже на пару с Толстым…
Я откашлялся, крошки от сухарей не туда попали.
– Мне тоже кажется, что пути надо искать другие. А по поводу командного пункта сильно сомневаюсь, что там просто будет. Этот аппарат ты взломать не смог, – кивнул я в сторону раскрытого книжкой агрегата.
– Возможно, – старый забарабанил пальцами по столу. – Эх, где моя молодость… В свое время была замечательная программка Нортон Коммандер, щелкала пароли, как семечки.
Ставишь в биосе загрузку с диска, подминаешь систему, ставишь свой пароль, и всё. Перезагрузка. Вот, помню, принесли мне как-то мальчишки комп запароленный. Ломаю, захожу, а там документы ФСБ. Ума не приложу, как они умудрились его спереть. Впрочем, это всё лирика, какие будут соображения?
Это что-то новенькое. Сроду дед ничьим мнением не интересовался. Надо что-то соображать, пока не заставил потолок долбить.
– Есть еще большой лифт, ну тот, в который пулемет упал и Лом… – Я замялся, представляя, что творится в этой кабинке.
– Правильной дорогой идете, товарищи, – оживился Хаймович.
– Ты че, Толстый? Рехнулся? Там мух как в сортире!
– Совсем необязательно вызывать кабинку, – перебил Косого Хаймович. – Ремонтная лестница, думаю, идет до самого низа, нужно просто подняться по шахте на нужный этаж. Можно сначала на второй и попытаться отключить защиту. Как ты, Максим? Справишься?
А что мне оставалось?
– Назвался торком, полезай в пекло. Попробую… Большой лифт оказался рядом с лестничным маршем, закрытым пеленой.
С дверями разобрались обычным методом – спинку стула в щель и поворачиваем. Дед, вооруженный ярким маленьким фонариком, который он назвал электрическим, взялся мне посветить. Заглянул во чрево лифта. В лифте пахло. Над головой гудело не очень высоко, что не радовало. Когда Хаймович посветил наверх, выискивая двери второго этажа, гул усилился. Я отшатнулся назад.
– Хаймович, убери от греха подальше свой свет, дай к темноте привыкнуть. Двери я запомнил и так сориентируюсь.
Косой втащил меня назад за руку и, сняв с шеи автомат, протянул его мне.
– Спасибо Косой, но мне с пистолетом сподручнее, если что.
Федор нервничал.
– Моисей Хаймович, стоит ли пелену убирать? Она ведь единственная преграда для роя. Толстый, не дай бог, ее отключит, и всё…
Тот потер ухо, потеребил в задумчивости нос.
– Есть такая вероятность, поэтому, Максим, найди сначала командный пункт, ищи дверь с табличкой, он может быть обозначен просто двумя буквами КП. Осмотри всё, документы найдешь, и назад. Потом думать будем. И смотри, без самодеятельности, – молвил дед и погрозил длинным узловатым пальцем.

* * *

Дальше – дело техники и сноровки. Поднялся по лестнице. Прыгнул. Уцепился подушками пальцев за чуть заметный порожек. Нащупал центр проема. Вогнал меж дверей правую кисть, потом левую. Начал разжимать двери, одновременно подтягиваясь.
Хлоп. И уже бока мои между них. Пять минут – и мы на месте. Тот же коридор, те же стены.
Похоже, этот этаж – близнец предыдущего. Сколько раз замечал. Дома разные, помещения в них тоже по-разному устроены. Но взять любой дом: что первый этаж, что последний – комнаты все одинаковые. Бодро затрусил по коридору, изучая таблички на дверях и время от времени заглядывая в кабинеты.
Заглянув в один из кабинетов, инстинктивно отпрыгнул, захлопывая перед собой дверь и прижимая ее плечом. Мама дорогая! Торк! Не к ночи будь помянут. Перевожу дыхание и лихорадочно соображаю, что делать. Зря я от автомата отказался. Не может быть, чтобы он тут живой был да еще дверь за собой закрыл. Шума нет, и клешнями в дверь никто не стучит. Тихонечко приоткрываю дверь и заглядываю в щелочку. Так и есть! Дохлый! Стоит себе на подставке, под клешнями две подпорки из арматуры. Рядом еще парочка, размером поменьше. На столе под стеклом вообще малюсенький, с ладонь размером, и надпись непонятными буквами. Детеныш, наверное. Надо бы пару листов бумаги прихватить отсюда для деда. И все-таки надо быть поосторожней, что-то внутренний слух молчит. Там, где дохлый, можно и на живого нарваться, как внизу нарвались же на Циклопа да Химеру. Странная парочка, сколько они тут прожили, страшно подумать.
Так, в раздумьях, и побрел, уже не торопясь, а тщательно сканируя пространство вокруг. Чувство опасности молчало, окаянное. Может, и зря я запаниковал, но повстречаться с живыми торками, да еще и в узком коридоре – не предел моих мечтаний. Слабое место у них только глаза, а попробуй попади из пистолета. Стрелок из меня аховый. Если только в упор?
Тишина. Гнетущая тишина. Где-то капает вода из незакрытого крана. Машинально отмечаю, что надо бы посудину подставить, чтоб зря вода не пропадала. И тут же себя одергиваю. Какая тут, на фиг, посудина? Не в городе же. Воды здесь, похоже, немерено. Какая, однако, расточительность. В детстве мы под все самодельные капельницы чашки подставляли, знали их все наперечет в округе и делили потом воду по глоткам. Жора-обжора не раз по голове получал за то, что глотнуть больше других старался. Однажды засекли его, как он втихаря воду из капельницы загодя выпил. Озверели пацаны. Пинали его, пока он шевелиться не перестал.
Как-то к слову пришлось, и я рассказал об этом случае Хаймовичу. Странное у него лицо сделалось. Закрыл он тогда ладонями лицо, а когда отнял – лицо его было мокрым. Меня тогда поразил тот факт, что из-под повязки, где у него глаза не было, тоже текли слезы. Глаза нет, а слезы текут. Не помню, что он сказал тогда, говорил что-то горячо, словно споря сам с собой, а что – не помню. Вот, когда постарше был, запомнил одну его поговорку, потому как правда: «Если бы я не был жесток, я бы не выжил. Если б я не был добр, я не заслуживал бы права на жизнь». Что-то воспоминания меня одолели. Чуть дверь с заветной табличкой не прозевал. Так и есть, КП! Замочная скважина заветная на месте, и коробочка допуска слева от замка. Привычная процедура – и щелчок замка.
Столько экранов в комнате и все разные места показывают. И все незнакомые.
Нет, вру. Вот оружейка изображена, я ее по рюкзакам нашим опознал. Пара экранов туман какой-то показывают. На двух мурашки. Входы в лифт на всех четырех этажах. Стоп, а где пятый? Пятый в мурашках. Мухи, поди, загадили. А вот и наш. Хаймович кемарит, а Федя рядом автомат всё разбирает-собирает. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы жрать не просило. Ух ты! Пружина соскочила и Косому по пальцу.
– Мать твою! – высказался Федор, тряся пальчиком. И я это услышал. Как это? Я в недоумении уставился на экран.
– Ты чего, косорукий, делаешь?
Косой подскочил как ужаленный и принялся озираться. Хаймович открыл глаза.
– Толстый? Ты чего в прятки играешь? Ты где?
– Как где? В командном пункте.
– Замечательно! – поднялся на ноги Хаймович. – Мои поздравления, Максим! Осмотри всё внимательно и мне рассказывай, только давай слева направо и сверху вниз, ничего не пропуская.
– Нет, ты прикинь, Хаймович, до чего техника дошла! – сокрушался Федя. – Он торк его знает где, а мы с ним разговариваем.
– Я думаю, Максим нас не только слышит, но и видит. Так ведь, Максим?
– Ага.
– Нет, я так не играю, – надулся Федя. – А мы-то его почему не видим?
– Это не предусмотрено системой. Он в наблюдательном пункте, а мы в наблюдаемой зоне, только и всего.
Косой хмыкнул и промолчал.
– Давайте не отвлекаться на мелочи, – это он Косому. – Рассказывай, Максим.
И начались мои мучения. Старый сто раз переспрашивал одно и то же. Я взмок, хотя жарко не было. И всерьез подумывал над тем, чтобы притащить деда на веревке, поднять на веревке и сюда, чтоб он сам всё осмотрел и не морочил мне голову. И, не выдержав, прямо деду это и предложил. Но он отказался, ссылаясь на то, что он не такой легкий, как кажется. Кости, мол, у него тяжелые. А еще он попросил меня не отвлекаться, а продолжать.
Пытка продолжалась с полчаса, но мне показалась вечностью.
– Так, Максим, вот этот стол, который перед тобой, на нем что лежит?
– Доска с кнопками.
– А перед доской экран есть?
– Есть, только не показывает ничего.
– Темный?
– Синий.
– Командная строка есть?
– Чего?
– О, господи! Ну как тебе пояснить… Помнишь, как на ноутбуке?
– Где?
– Ну как на том аппарате, который я взломать не мог.
– Сказал бы Косому, он прикладом бы раз – и вдребезги.
– Максим, не прикидывайся глупее, чем ты есть. Надо же, раскусил, подумал я, пряча улыбку.
– Что-то типа.
– Что именно?
– Ну написано «вход в систему», белая полоска и палочка на ней то появляется, то пропадает.
– Всё правильно, – вздохнул Хаймович. – Попробуй нажать на клавишу, знаешь, такую…
И Хаймович принялся пальцами рисовать на полу загогулину.
– На ней слово не по-русски написано, но первая буква похожа на русскую Е.
– Нажал.
– И что?
– Пишет, что пароль введен неправильно. Спрашивает: пароль забыли?
– Подсказку жми.
– Где?
– Боже мой, – Хаймович заломил пальцы. – Ладно, чем черт не шутит. Палочка на месте, моргает?
– Да.
– Буквы русские на доске видишь?
– Ага.
– А сбоку цифры есть?
– Есть.
– Набери: 04061966.
– Набрал. Только тут точки вместо цифр.
– Так и должно быть. А теперь жми клавишу, ну ту самую, которая загогулиной.
– Есть! Пишет: вход в систему выполнен. Тут квадратик вылез: пишет, что введен режим безопасности «А» и спрашивает: отменить? Ниже два квадратика: «да» и «нет».
Хаймович прислонился к стенке и схватился за сердце. Федя подскочил к нему.
– Тихо, дети мои, тихо… – сдавленно произнес старик. – Всё просто настолько замечательно, что мне не верится. А теперь, Максим, видишь стрелочки на все четыре стороны?
– Нет… А, вижу.
– Наведи стрелочкой на «да» и подтверди. Жми загогулину.
– Всё. Пишет, что режим безопасности снят. Вы только ко мне не рвитесь по лестнице, – я замялся, как-то не верилось в удачу. – Вдруг защита еще есть. Я сам к вам приду.
Я развернулся к выходу и уже на пороге комнаты услышал:
– Никогда не думал, что все так просто… У него оказался тот же пароль, что и на домашнем компьютере. Сколько раз я говорил, это слишком просто, только чайники ставят в пароль свой день рождения.
– А чей это день рождения? – спросил Косой.
– А я разве не сказал? – очнулся Хаймович. – Да соседа моего – Мухи.

* * *

Апатия охватила меня, мне было совершенно все равно жить или умереть. Только торопить смерть не спешил, некое сознание греховности сдерживало меня. Да, я помогал выжить другим. Но всё это как-то порывами, приступами. Что-то происходило с моим метаболизмом. Впрочем, я теперь много чего мог. Научился отключать болевые рецепторы, замедлять сердечный ритм. Тело почти полностью подчинялось моим прихотям и нуждам. Однажды, когда на балконе высотки застрял мальчишка, я пополз по отвесной стене и вытащил его. Забавный был мальчуган, он так напомнил мне… Может быть, мне нужно было взять на себя заботу о детях? Я заботился о них по-своему… Они должны были вырасти на обломках цивилизации, вырасти совсем другими людьми. 

* * *

Вприпрыжку спускался по лестнице. Торопился услышать, что Хаймович может еще интересного рассказать, пока сам не свой. Из него ведь потом слова клещами не вытянешь.
При имени Муха он обычно становился нем как рыба, несмотря на частые оговорки.
Опоздал все-таки: услышал я, как Хаймович отбивается от Феди:
– При чем тут генерал? Да не был он военным – ученым он был, я полагаю, гениальным ученым. Что даст фору любому генералу. Скорее всего, всё это его детище, он о работе никогда не распространялся.
– Так с чего ты, Хаймович, решил, что он тут командовал?
– Тьфу, и ты, Максим, туда же? Ну есть у меня кое-какие соображения по этому поводу. Но всё это слишком неопределенно, чтобы утверждать что-то наверняка.
– Однако пароль его ты знал точно, – сухо сказал Косой. – А нам тут горбатого лепишь.
– Ну знаешь, Федор, никто не давал тебе права разговаривать со мной в таком тоне. Всё! Баста!
Хаймович замолк, обиженный. Но тут вступил я – пора было кончать с этими загадками:
– Ладно, Хаймович, колись, рассказывай, что знаешь! Это твой излюбленный прием – найти повод обидеться и под таким подливом замолчать.
– Под соусом, а не подливом, молодой человек, – улыбнулся Моисей Хаймович.
– Да? А какая, на хрен, разница?
– Так был он военным или нет? – наступал Федор.
– Сказать, что он совсем не был военным, было бы неправдой. В молодости все несли воинскую службу, каждый в свое время. В память о службе было модно наносить татуировки на предплечье с эмблемой вида войск, в которых служил. Так вот, если вам удастся с ним когда-нибудь встретиться, опознать его вы всегда сможете по знаку на плече: парашют, под ним самолетик и три буквы: ВДВ.
– Ты хочешь сказать, что он до сих пор жив? – сглотнул я слюну.
– А почему бы и нет? А теперь, удальцы мои, давайте поднимемся на четвертый этаж. Видимо, действительно пора рассказать вам кое-что, но сначала надо найти кое-что важное. Пойдемте, время не ждет.
Надо ли говорить, что ломанулись мы с Косым, как будто нас собаки за пятки хватали. Хаймович поспевал, но дышал неважно. Добежали до третьего этажа, и вдруг что-то громко и металлически завыло. Перед лицом выросла пелена. Толчком сбиваю Косого в сторону коридора и валюсь назад, сбивая с ног Хаймовича. Кричу, стараясь перекрыть оглушительный вой:
– Всем стоять! Защита включилась!
Федя поднимается, потирая плечо, следом Хаймович, держась за шею и что-то шипя. Поднимаю глаза и вижу, как сверху движется серая летящая масса. Вот она коснулась невидимой преграды, и черные, обугленные и шипящие трупики начали падать, как капли дождя, нам под ноги. Крылышки и лапки сгорали мгновенно, и нечто бесформенное и воняющее усыпало лестницу. Мы отошли подальше. Вой стих, и мертвецкий голос объявил:
– Попытка проникновения объекта предотвращена. Уровень угрозы класса «А». Система безопасности активирована.
Хаймович выглядел расстроенным, и с губ его слетело неведомое ругательство:
– Ядрёны пассатижи!
– Ну вот Хаймович обретает человеческое лицо, – сказал я, – первый раз в жизни слышу, как ты ругаешься.
– Это, собственно, не ругательство, – смутился Моисей Хаймович, – это присказка моего отца.
– Не расстраивайся, Хаймович, – кивнул я в сторону лестницы, – это даже к лучшему. Успели бы проскочить, и хана нам, скушали бы твари.
– Оно-то так, но как отсюда выбираться?
– Тихо! – рявкнул я и поднял руку.
За углом что-то было. Вернее, кто-то, перепуганный насмерть, сидел за углом на лестничном пролете. Его эмоции были настолько ярки и очевидны, что я читал их, как в открытой книге. Косой встрепенулся, Хаймович повел носом, словно пытаясь учуять. Нет уж, обойдусь без Феди. Он сначала выстрелит, а потом спросит.
– Стойте здесь, я сам.
Осторожно ступая, я дошел до лестничного марша и заглянул за угол.
На ступеньках, ведущих вниз, сидел… я и плакал, размазывая слезы по грязным щекам.
Картина была настолько завораживающей, что, видимо, я слишком долго пялился сам на себя и совсем не услышал, как сзади подошли мои спутники.
– Охренеть! – отреагировал Косой.
– Хм… опять химера, – Хаймович.
– А чего оно плачет? – поинтересовался Федя. Тут я оклемался.
– Ступенькой ниже его – пелена. Он за нами увязался, а теперь вернуться не может. Плачет, что без дома остался и нас боится. Короче, всего боится. Что с ним делать, Хаймович?
– А разве с ним надо что-то делать? Разве только покормить? Любопытное создание, видимо наделенное зачатками разума и в совершенстве владеющее мимикрией. Мне почему-то кажется, что, загляни я за угол, я увидел бы себя. Федор увидел бы Федора. Ну а ты, Максим, увидел себя. И оно удивительно привязывается к той форме, которую принимает. Если сейчас вернуться и повторить, никого, кроме плачущего Максима, мы не увидим.
– Не один ты у нас такой плакса, – похлопал Косой по моему плечу и гоготнул.
Я достал из нагрудного кармана дежурную пачку сухариков и, присев на корточки, протянул себе. Вот уж бредовая фраза! Второй «я» отнял руки от лица и протянул к пачке. Одним движением разорвал и запрокинул всю в рот. Проглотил в два хруста и с любопытством уставился на меня.
– Нет, ты посмотри, Хаймович, как он себя кормит, того и гляди, любить сам себя начнет, – развеселился Косой.
– Рисковый ты парень, Максим, – вставил Хаймович. – Мое предложение покормить ты воспринял слишком буквально, и тебе не пришло в голову, что он запросто руку мог тебе откусить. Ведь истинного его облика мы не знаем и аппетитов тоже.
– Да ладно, – отмахнулся я. – Я уже давно понял, что он не опасен. Одинок, несчастен, но не опасен. Смотрите, он даже меня не передразнивает.
– Ты определенно заслужил его доверие, Максим, но, думаю, не стоит форсировать события. Меня беспокоит другой вопрос: как мы вернемся обратно?
– Да чего там, старый, – ответил за меня Федя. – Лифт, ремонтная лестница – и домой.
– Сомневаюсь, что это получится.
Мы с Косым обернулись назад и увидели то, что осматривал за нашими спинами Хаймович. Двери лифта были вмяты словно ударом гигантского кулака. Вогнулись внутрь, но не сломались. Я присвистнул. Мы подошли, пощупали, потрогали, постучали, но о том, чтобы их раздвинуть, не было и речи. Мы попали – и попали, кажется, конкретно.
– Знаете, хлопцы, я не знаю, что так больно стукнуло по дверям. Но не хотелось бы мне попасть под такой удар.
– Чего сидеть, выход искать надо. Пойдем, что ли? – сказал Федя, поправляя лямку автомата и косясь на второго меня, притихшего на ступеньках. Я-младший сосредоточенно сосал большой палец правой руки. Трупики через сито пелены сыпаться сверху перестали. Видимо, насекомые одумались.
– Так что с этим делать? За спиной оставлять чужого себе дороже.
– Не трогай его, Федор. Пусть живет. Опасаться стоит, ну да бог с ним…
– А ты, Толстый, чего молчишь?
– Стрелять сам в себя я не собираюсь. Не чую я в нем врага.
– Пойдем, что ли?
И мы двинули по коридору, поочередно открывая двери и заглядывая в комнаты. Не скажу что нам не попадалось ничего любопытного. Просто мысли были сосредоточены на одном: выход. Поэтому всякие диковинки воспринимались поверхностно и не задерживали внимание. Только Хаймович мог притормозить, сосредоточившись на прочтении какой-нибудь бумажки. Младший Толстый плелся за нами следом и как-то внутренне поскуливал, словно потерявшийся щенок. Поначалу Косой нервничал, оглядывался и цыкал на него, когда он приближался. Потом ему это надоело. Химера, как определил его Хаймович, ближе чем на десять шагов к нам не приближалась, видимо имея опасения насчет наших намерений, но и не отставала. В комнаты следом за нами не лез, ему это было глубоко безразлично.
Меня изумляло только одно. На одном этаже, получается, жили циклоп и химера, и как они друг друга терпели? Бедная химера изображала из себя циклопа? И харчились они наверняка на складе, раз он знает, как сухарики распечатывать. Я вздохнул. Впереди на обозреваемом пространстве, как и на незримом, ничего живого и опасного не было. Разговор как-то не клеился, каждый думал, что будем делать, если выхода не найдем. Хаймович вообще крепко призадумался, хотя Косой пытался его растормошить.
– Ты обещал рассказать, зачем мы, собственно, бежали на четвертый этаж.
– Я же говорил – за лекарством.
– А конкретно? – Утрата рюкзаков Федю сильно огорчила, а потому ему срочно надо было обрадоваться – хотя бы отдаленной перспективе хорошего, но обрадоваться. Иначе он становился грустным и злым и обижал окружающих почем зря. Это я в нем с детства знаю. Хаймович, терзаемый чувством вины, ответил:
– Вы правы, пора вам рассказать. Лекарство это непростое, собственно, как и сам Муха. Когда всё случилось… Словом, я был уже немолод, и сосед мой Муха поделился со мной неким лекарством, поэтому я до сих пор жив и совсем не постарел за это время. Думаю, вы и сами это заметили. Вот как вы думаете, сколько мне лет?
– За шестьдесят, – наобум брякнул Федя неподъемную цифру.
– Ты ошибся почти в два раза.
– Чего?.. – не понял я.
– Мне больше ста лет.
– Гонишь! Столько не живут, – выразил Федор наше общее мнение.
– Молодые люди! Я никогда не давал вам повода сомневаться в своих словах, – возмутился Хаймович. – Конечно, у меня нет доказательств, и этот факт вам придется принять на веру. Но у меня есть дневник Мухи. Помнишь ту зеленую тетрадку, Максим, которую ты нашел в вертолете?
– Да ну на фиг? – удивился я. – Чего-то припоминаю… А откуда она там?
– Не знаю, как она там оказалась, и, собственно, подписи, удостоверяющей авторство Мухи, там нет, но есть намеки на кучу известных мне фактов, – многозначительно произнес Хаймович. Наш орел гордо поднял нос и вытянул шею.
– Да ладно, Хаймович, не дуйся, – сказал я примирительно, – сто так сто… Нам что, жалко, что ли?
– Я в снисходительности не нуждаюсь, – закипел Хаймович. – Возьмите и сами почитайте этот дневник! Убедитесь в моей правоте. А впрочем, вот вам доказательство.
И с этими словами он потянул из ножен нож и полоснул себя по кисти. Кровь мигом окрасила руку и закапала на бетонный пол, сворачиваясь пыльными каплями. И, пока мы с Федей ошарашенно пялились на сдуревшего старика, он вытер правой рукой левую и поднес ее нам под нос, показывая свою грязную окровавленную руку с розовой полоской свежего шрама.
– А нам голову морочил, что мутанты долго не живут.
– Кончай, Федя, его злить, а то он голову себе оттяпает в доказательство.
– Вот уж не дождетесь! – рассмеялся Хаймович, и обстановка разрядилась.
– Понимаю, – сказал Косой, провожая взглядом руку со шрамом, – такое лекарство будет подороже автомата.
– Конечно! Это жизнь, долгая жизнь. И ради такого средства я и тащил вас на четвертый этаж. Теперь вы понимаете?
– А то!
– Вот и ладушки, а теперь давайте бодрой рысью обследуем этаж, а то, боюсь, мы тут надолго застряли.
И мы затрусили дальше. Толстый-2 ныть перестал и спешил за нами. Любопытство было сейчас его основным чувством, он всё силился понять, чего это мы делаем. Кабинеты мелькали перед глазами. Были там какие-то твари в колбах. Одна из них мне запомнилась. Высокая девичья грудь, да и мордашка ничего, только ноги подгуляли. Не было у нее ног – лишь толстый хвост, покрытый чешуей. Косой потыкал в нее пальцем и спросил у Хаймовича:
– А как?
– Да вот так, – улыбнулся Хаймович, – ей свои Ихтиандры предназначались, а не люди.
Рядом в колбе с раствором сидел такой же, только самец, без первичных половых признаков.
– Икру они метали, что ли, как лягушки? – сказал с сомнением Федя.
– Сомневаюсь, судя по молочным железам, они все-таки млекопитающие.
Добежав до конца коридора, где, судя по нижнему этажу, обычно устраивали зверинец с клетками, мы обнаружили, что пол усыпан землей, причем, чем дальше от входа, тем толще становился ее слой, достигая в конце концов потолка.
– Стоп, – сказал Хаймович, – как бы не обвал это был. Хотя мне почему-то кажется, что это нечто другое…
Я поворошил ботинком землю. И действительно, земля рыхлая, такая встречается возле крысиных нор, а в больших количествах – возле нор самоходок. Не обвал, это точно. Закрыв глаза, пошарил перед собой. Ничего. Я уже приноровился и понял, что с закрытыми глазами лучше чувствую окружающее. Ничего живого и опасного не было – там, за холмом. Кивнул деду, мол, можно идти. И мы двинули в гору, по щиколотку утопая в земле. Наверху пришлось передвигаться ползком, до потолка было не больше метра. Так доползли до самых клеток. Здесь земли стало поменьше. И мы уселись обозреть открывшуюся картину.
Ржавые прутья клеток торчали в разные стороны, словно кудри на голове Луизы. Мне почему-то представилось, что это кто-то большой и толстый раздвинул их животом. Самое примечательное во всей этой картине – метровая дыра под самым потолком, на стыке со стеной. Из нее ощутимо несло сыростью и еще чем-то. Тоненький мутный ручеек вытекал из дыры и впитывался в землю. Первым заговорил Моисей Хаймович:
– Дыра – это нора, а нора – это не всегда крыса.
– Мне тоже такие не встречались.
– Толстый, пошарь там, – распорядился Косой. – Есть кто-нибудь?
Терпеть не могу, когда он командует, как будто без него не знаю, что делать.
– Косой, у тебя автомат, ты и шарь.
– Ну ты понял?..
– Понял, но не чувствую. Сейчас ближе подойду.
И я двинулся, с трудом переставляя глубоко уходящие в землю ноги. Добравшись до норы, ушел в землю почти по пояс, утонув в грязи. Хорошо тут водицы натекло. Уцепившись за твердый бетонный край, подтянулся на руках. Пахло нежилым, но кто-то тут гадил наверняка. Давно гадил. Была примесь еще какого-то запаха, вроде бы знакомого, но вспомнить его я не смог. А так пусто. Где-то далеко шла какая-то возня. Но это что-то мелкое, не иначе как крысы.
– Нет там никого. И самое главное – здесь сквозняк. Видать, этот лаз прямо на поверхность ведет. Полезем?
– Поскольку это единственный выход, решение очевидно. Максим, ты уверен, что там в проходе эта землеройка не сидит?
– Ой, Хаймович, любишь ты блудословие, – вставил Федя, – проще сказать нельзя? Лезем.
– Словоблудие, Федор, – поправил Хаймович.
– Короче, слов много. Полезли, Толстый. Давай я первый. Автомат у меня, если что.
– Да я уже почти…
– Максим, возьми фонарик.
– Не откажусь.

* * *

Грязно, темно и холодно. Земля сыпется за шиворот, скользит под ногами, хлюпает жижей под животом. И ты, сплошным комком грязи, извиваясь как змея, ползешь, срывая ногти о стылую и скользкую землю. Желание вернуться не заставило себя долго ждать. Еще сильнее было желание согреться, обтереться от грязи, просто полежать, расслабившись, пусть даже в грязи. Но оно невыполнимо, поскольку тут же соскользнешь вниз на головы спутников.
Подъем местами был настолько крутым, что приходится выбивать ботинками ступеньки, чтоб хоть как-то зацепиться. Им еще хуже. Косому летит в лицо грязь с моих ботинок. Пару раз он хекнул, думал обругать, но потом понял, что иначе никак, и замолчал. Позади Косого тяжело сипит Хаймович. Сдюжит ли старый?
Пару раз из руки убегал скользкий, как лягушка, фонарик и упирался мне в грудь. Толку от него не много, свет через заляпанное грязью стеклышко пробивается с трудом. Но что-то останавливает меня погасить его совсем. Хотя темноты я уже давно не боюсь, но без света будет совсем скучно.
Руки не слушаются. Пару раз устраивали привал, упирались ногами в стены и грели дыханием застывшие пальцы. Кажется, мука эта продлится бесконечно. Так и будем ползти до конца жизни, пока не помрем. Холод и усталость вытеснили все мысли и чувства, и я чуть было не прозевал момент, когда лучик света, брошенный вперед, вдруг выхватил из темноты какой-то предмет. И я остановился как вкопанный.
Косой боднул меня головой в ботинок и матюгнулся.
– Что? Что там?
Я не ответил, молча нащупывая за поясницей пистолет. Ответить было страшно. Торки!
Гнездо. Мелкие, размером с дикую собаку. Вот чей запах я учуял, но не опознал!
Деваться мне было некуда, им тоже. И я нажал на курок.
– Ты чего там?! – заорал Федор.
И я практически затылком увидел, как он рвет из-за спины автомат, который выскальзывает из непослушных рук. Напрасно, подумал я, стрелять он не сможет, я на пути. А через мой зад стрелять – пуля ударную силу потеряет. Как о многом можно, оказывается, успеть подумать за долю секунды! Но вот пистолет застыл в моей руке, бесстыже выставив оголенный ствол. Патроны кончились. Стало оглушительно тихо, и в этой тишине я услышал шорох отползающих гадов.
– Етит твою мать, Толстый! Ты в кого палил?!
– Мужики, вы ножи приготовьте, сейчас через торков поползем, может, подранки будут, – выдавил я из себя, облизнув пересохшие губы.
– Говорил тебе, пусти вперед! На, автомат возьми! – пихнул меня под зад Федя.
– Максим, ты как там? – озабоченный голос Хаймовича.
– Нормально, патроны только кончились.
– Автомат бери, скотина упрямая! – тычок под зад.
– Не, я сейчас из сумки второй ствол достану.
– Максим, – это Хаймович, – ты поаккуратнее с боеприпасами, впрочем, тебе виднее.
– Ладно, ползем дальше, – сказал я и, поменяв пистолеты, вцепился пальцами в землю.
Торков оказалось не так уж и много, по одному на брата, и признаков жизни они не подавали. Фонарик в левой, ствол в правой – выходило несподручно. Помаявшись, убрал пистолет за спину и вытащил нож. Нож – то что нужно! И упираться удобно, и панцирь у молоденьких торков нож протыкает. Разминулся с первым и оставил его Косому пощупать. Тот чертыхнулся, вляпавшись в его кишки. Странная брезгливость. Мы в грязи по самые уши, а он кишками брезгует. Впереди был еще один живой, но он усиленно отползал назад. Я буквально наступал ему на хвост. Страх пропал совсем, открылось второе дыхание. Хаймович говорит, что это адреналин поступает в кровь. Не знаю, что это такое, но кураж приходит точно. Я уже знал, что настигну торка и покромсаю его ножом на рагу. Так увлекся преследованием, что, когда перед глазами посветлело, сразу и не сообразил.
Нора кончалась. Торк это тоже понимал и удирал изо всех сил. Вот он дернулся, и черный силуэт мелькнул на белом фоне. Ушел, гад! Я добрался до края, и силы кончились.
Выпал из норы, поднялся на нетвердых ногах и тут же сменил нож на пистолет.
Рядом с норой лежал гигантский торк. Я вздохнул и присел рядом. Он был дохлый, серый панцирь уже выцвел, клешни потрескались и обросли мхом. Нора выходила в пристройку какого-то дома. Через приоткрытую дверь лился серый, простуженный свет. На улице то ли темнело, то ли светало. Из норы вывалились Федя и Хаймович, так же жадно, как и я, глотавшие ртом воздух.

* * *

Вещи горкой лежали в углу, а мы сидели у печки в исподнем и пили горячий чай, в который Хаймович для согрева плеснул чего-то спиртного. Жизнь казалась прекрасной и удивительной, как это всегда бывает после трудного похода. За дверью на втором этаже сиротливо скулил Толстый-2. Вот привязался! Хаймович кинул ему старый бушлат и пару кусков вяленой собачатины, мясо он стрескал, но скулить не переставал.
– Знаешь, Толстый, с этим надо что-то решать, – сказал Косой, прихлебывая из чашки.
– Да уснет он, не будет же всю ночь скулить, – ответил я и поморщился – нёбо обожгло кипятком, и шкурка теперь слазила.
– Да я не о том. Прикинь, если кто его увидит, подумает, что это ты.
– Ну?
– Блин, я думал, ты умнее. Ты посмотри на него! Он ведь безмозглый таракан, да и трус к тому же. Будут говорить, что у Толстого крыша съехала. Тебе это надо?
– Да мне по фиг! – ответил я, в глубине души посмеиваясь.
– Федор, ты предлагаешь убить живое существо только потому, что оно глупее и слабее тебя? – назидательно вставил Хаймович, помахивая в такт словам указательным пальцем.
– Не только, – жестко ответил Федор. – Мне, например, интересно на его натуральную морду взглянуть – что это на самом деле такое? А вам не интересно? И потом, как долго вы собираетесь этого дармоеда кормить? Ладно кот, он хоть крыс таскает, а от этого какая польза? А жрет он не в пример больше. Впрочем, вам решать.
И Косой дернулся, намереваясь подняться и уйти, но Хаймович остановил его жестом и продолжил:
– В твоих словах, Федор, есть доля истины и прагматизма. Нам не меньше твоего интересен его истинный облик и сущность. Интересно за ним понаблюдать, посмотреть на его поведение, узнать уровень его умственного развития. Ты еще никогда не был отцом, Федор, и это сказывается. Дети рождаются беспомощными и не приспособленными к жизни. Надо немало времени и усилий, чтоб от ребенка была хоть какая-то польза. Вот родится у тебя ребенок? Ты что же, поспешишь избавиться от обузы?
– Ну ты и сравнил, дед! То ребенок, а это неведомо кто!
– Знаешь, в старые времена люди помимо детей окружали себя животными. Они держали кошек, собак, лошадей. Заботились о них, кормили, учили простым командам. Создавали себе помощников. Может, из этого существа со временем получится помощник и друг. Нужно только время и терпение.
– Ну как хотите, – вздохнул Федя, – нянчиться, значит, будете как с ребенком? Погремушку вам в руки.
Косой хлопнул себя ладонями по коленкам, давая понять, что разговор окончен, и пошел к дивану. Мы с дедом в полном молчании допили чай и тоже пошли спать. Я прилег на диван рядом с Федей, натянувшим себе одеяло по самые уши. Косой не спал, я слышал это по его дыханию и колючим мыслям. Он считал себя абсолютно правым и незаслуженно обиженным. Впрочем, меня это недолго отвлекало. Сон большой теплой лапой накрыл меня до утра.

* * *

Просыпаться под свистящий чайник и вкусные запахи – верный признак удачного дня. Ворчание Хаймовича с утра пораньше – признак того, что день не заладится. Если приметы совмещались, значит, день пройдет как всегда. Последнее время приметы подводили.
Какая-нибудь фигня, да происходила.
– Вставайте, охламоны, завтрак готов, – забубнил Хаймович, – дел на сегодня много. Ловушки надо идти проверять. Запасы-то не бесконечные, их пополнять надо регулярно. А там, может, силки да ловушки уже опорожнил кто-нибудь, или протухла дичь наша. Да вещички свои приберите. Стирать ленитесь, так хоть на веревку под дождь повесьте. Сухое вам выдавай и чистое, да где ж его напасешься, если как свиньи извозились?
– Я теперь понимаю, почему, Хаймович, у тебя бабы нет, – сказал Косой, потягиваясь.
Хаймович разом замолк, ожидая продолжения.
– Две зануды в доме – это перебор, – продолжил Косой и хохотнул, уворачиваясь от брошенной дедом ложки.
Мы поднялись, с наслаждением натягивая на себя чистую и сухую одежку, прогретую у печки.
– Да не сердись, старый, – сказал Федя примирительно, – меня сейчас дома своя ножовка ждет. Только на порог – обиды, расспросы. Почему долго, ей, видите ли, сейчас волноваться нельзя. Брюхатая. Как будто до этого повода пилить не находила. Потом, конечно, ничего. Но попилить, как приду, у нее просто традиция…
– Женщины, – пожал плечами Хаймович, – они всегда так выказывают беспокойство о человеке, который им нужен. Если ты ей безразличен, она и не спросит ничего. Так что имей это, Федор, в виду. И привыкай.
Кружки налиты, сковородка с разогретой тушенкой на столе. Меня два раза звать не надо, я уже верхом на табуретке и с ложкой в руке. Кишка за кишку с утра заходит. Вроде ели вечером? Косой подошел к столу, но не сел, на ходу подхватил кружку и, хлебнув горячего, поставил на стол.
– Некогда мне с вами рассиживаться, домой надо. Спасибо, Хаймович! Побрел я.
Подхватив сумку и закинув автомат на плечо, Косой двинул на выход.
– Давайте вы сегодня свои дела решайте, я свои решу. Завтра заскочу, если что…
– Я провожу тебя, – кинулся я следом.
– Да не боись, не трону я твоего братишку, – усмехнулся Федор.
– Да я не боюсь, отлить надо…
– Так бы и сказал, что приспичило, а то – проводить.
Косой отодвинул засов и толкнул дверь. Дверь во что-то уперлась и открывалась неохотно. Федор недоуменно взглянул на меня. Что бы это могло быть? И уже с усилием поднажал, отодвигая то невидимое, чем она была привалена. Выглянул в просвет и присвистнул, выходя за дверь.
– Хаймович! Подь сюды. Тут жмурик.
Я выскочил и увидел тело на полу под дверью. Сразу и не сообразил, что это такое. Сквозь камуфляж на теле проступала шерсть, точнее, сама одежда как бы была на теле кусками, фрагментарно. Где одежды не было, виднелась густая зеленая шерсть, тоже с пятнами и переливами. Лицо было искажено предсмертной гримасой боли. В груди торчал вогнутый по самую рукоятку тесак. Но больше всего меня поразили ноги. Сверху вроде башмаки, а снизу обычная голая ступня с грязной пяткой. За моей спиной возник Хаймович и молча уставился на покойного Толстого-2.
– Это не я его, Толстый, – с волнением пролепетал Косой. – Мамой клянусь! Не я его…
– Тебя, Федор, никто и не винит, – Хаймович нагнулся и вытащил нож, рассматривая рукоятку.
– Нож мы ковали, Максим, а клеймо на рукоятке ставили для Джокера.
– Кот, сучара, – выдал я, – найду падлу сегодня же!
– Вместе найдем, – сплюнул Косой.
– А мне кажется, Максим, что неплохо бы тебе немного побыть покойником. Все теперь уверены, что ты убит. Надо только с толком это использовать.
Мы с Федей переглянулись. Идея толковая, только проку-то? Косой заиграл желваками, что-то обдумывая. Меж тем Хаймович наклонился к Толстому-2 и провел рукой по шерсти.
– Надо же! Как просто и эффективно, вы только посмотрите! – воскликнул дед.
Шерсть под его рукой становилась прозрачной как стекло, как рыболовная леска, сквозь нее виднелась серая кожа. А то, что мы приняли за камуфляж, было клочками плотно склеившихся шерстинок, окрашенных в камуфляжные цвета. Ботинки на ногах были сделаны таким же макаром. Осторожно и трепетно Хаймович принялся разглаживать лицо, стирая с него мои черты и проявляя его истинный облик. Лицо тоже было заросшее шерстью – морда, а не лицо, и не разглядишь толком. Только глаза остались человеческие, больные, с невыразимой мукой, со зрачками, черными, как ночь, и бездонными, как шахта лифта. Хаймович поднялся и стащил с головы извечную кепку.
– Похоронить бы его надо, ребята, по-человечески похоронить…

* * *

На свежий холмик дед водрузил две крестом перевязанные палки. Федя подмигнул мне, мол, соображает старый – могилу мою имитирует.
Хаймович обтер ладони и перекрестился:
– Суждено мне было родиться иудеем, Богу было угодно, чтоб я стал христианином. Не знаю, как молиться за тебя, но все мы под Богом ходим, упокойся с миром. Аминь.

* * *

Скучно. Сидеть дома мне было скучно. Не могу я без дела. Бродить, искать, залазить на непокоренные высотки. Выслеживать дичь, самому спасаться от дичи.
А дома я могу только есть и спать. Конечно, я могу еще помыть сковородку, постирать одежку, помахать молотом по наковальне, выделать шкурку. Дед пытался привить мне любовь к чтению. Может, я и полюбил бы это дело, но читать про чужой и непонятный мир, который я никогда не видел и не увижу, и на каждой странице приставать с расспросами к Хаймовичу – это выше моих сил. Хаймович уходил в столь пространные пояснения и воспоминания, что, слушая его, я забывал, о чем, собственно, книга.
Но сегодня редкий день, когда я один дома. Дед ушел проверять силки. Косой подался к своей банде, узнать новости и напомнить им, что он главный. Словом, предоставленный сам себе, я целиком ушел в хозяйственные хлопоты. Простирнул одежку в накопленной дождевой воде. Помыл сковородку. И прилег на диван рассматривать карты, найденные в вертолете, вникая в тайну линий, геометрических разводов и обозначения объектов. На одной из карт, как я догадался, был нанесен план города, таким, каким он был до взрыва. Я даже самостоятельно нашел на нем заветный домик со шпилем. Вторая карта оказалась темным лесом, в прямом и переносном смысле. В лесу, насколько я понял, находился некий объект под номером 7844 с буквами, разделенными черточкой: в/ч, рядом с объектом – некая клякса под именем «оз. Тихое». Скорее всего, сообразил я, вертолет оттуда и прибыл. Дальше пялиться в непознанное мне стало скучно, напала зевота, и я собирался вздремнуть еще минут шестьсот. Но планы мои порушил хлопнувший дверью Хаймович.
С порога он хлопнул на пол тяжелый рюкзак, а мне кинул длинноухую тушку. Хаймович был в прекрасном расположении духа.
– Вооружайся ножом, друг мой, и свежуй зайцев! Удивительно! Но лесное зверье заселяет город. Ставил петли на собак, а попались зайцы. В рюкзаке еще два да пара десятков крыс. То, что город стал зарастать почти сразу после катастрофы, вполне закономерно. Сейчас никого не удивляет ни куст, растущий из асфальта, ни крона дерева, выглядывающая из окна разрушенного дома. Но, что здесь делать лесному зверью, непонятно. Лес, конечно, наступает на город, но в нем и корма для животных несравнимо больше. Нам это, конечно, на руку. В последнее время собак в городе поубавилось.
Пока Хаймович погружался в рассуждения, я, не теряя времени, стягивал шкурку с подвешенного за ногу зайца. Нам это раз-два, и готово. Вот с крысами возиться я не любил – мелочь и времени отнимает уйму. Меж тем Хаймович ударился в воспоминания:
– Зайцев, Максим, надо готовить в сметане, исключительно в сметане. Это большая ошибка – тушить их в вине. В вине мясо приобретает неприглядный цвет свернувшейся крови. В сметане же заяц теряет свою жесткость, мясо обретает недостающую ему сочность и жирность – исключительно благодаря сметане. Эх, как жаль, что сметаны сейчас днем с огнем не сыскать. Как замечательно готовила зайцев наша соседка тетя Клава! Ее муж, довольно угрюмый и неразговорчивый тип – как же его звали?.. Дай бог памяти, э-э-э?.. Неважно, он был страстный охотник и в зимнее время просто заваливал ее зайцами. Она же, по доброте душевной, угощала нас. А мы с зайцами поступим следующим образом. Надо будет повесить их в коптилку, и будет зайчатина горячего копчения. Уверен, что получится исключительно вкусно. Надо бы проверить, Максим, есть ли у нас еще яблоня?
– Угу, – ответил я, бросив последнюю тушку в тазик, и поднял тазик на стол от греха подальше. Душман нарисовался и завертелся под ногами, обтирая хвостом штаны и выводя рулады кошачьей песни. – Кишки ешь! Не фиг морду баловать!
Видя, что с мясом обломилось, Душман с урчанием поволок кишки под лестницу.
В окно гостевой комнаты влетел камень и прокатился по полу. Что за гость?
– Старый, ты дома? – донеслось с улицы.
Кажись, Кот. Я взглянул на деда и принялся ожесточенно жестикулировать, болтая ладонью у рта, давая понять, чтоб дед его заговорил и задержал. Сам же схватил тесак и тенью метнулся по лестнице, бесшумно отводя задвижку на двери. Хаймович кивнул и вышел в гостиную.
– Дома.
– Вижу, ты Толстого уже прикопал? И правильно, чего мясу тухнуть.
– Зачем пришел? – спросил Хаймович сухо.
– Ты сильно, дед, не возникай. Толстого теперь нет, и с Косым скоро разберемся. У тебя теперь один хозяин будет – Джокер.
– Один Бог мне хозяин. А другой власти надо мной никто не имеет.
В это время я уже крался к окну второго этажа, собираясь застать Кота врасплох. Не из подлости и не ради удара исподтишка – просто боялся, что при моем появлении он сделает ноги. А бегать я не любил, не то что прыгать и лазить. Вот я уже у окна, можно прыгать. Разговор продолжался:
– Ты, я вижу, дед, еще не проникся, хочешь умереть раньше времени?
– Ты никак угрожать пришел? – ответил Хаймович вопросом на вопрос.
– Дело к тебе есть. Железяку одну сделать надо, – сменил тему Кот.
– Не интересует меня твоя железяка. И тут я спрыгнул.
– Т…ты! – удивился Кот, хватаясь рукой за нож.
Но вытащить его он уже не успел. Я всадил нож ему в грудь снизу вверх и ковырнул слева направо, разрезая сердце, не оставляя ему ни единого шанса. Кот дернулся и завалился на спину. Я отвернулся от него, взглянул на Хаймовича. Тот, странно кривясь, смотрел на меня.
– Нехорошо, Максим, прерывать разговор.
– Да ладно! Зачем говорить, если конец известен. Сейчас оттащу подальше, потом крысок дочищу.
Не нравился мне взгляд Хаймовича – будто он осуждал меня за что-то. За что? Он же знал, чем дело кончится. И прав я был, говорить тут не о чем. Только вот осуждение во взгляде куда девать? И я хорош, словно нашкодивший ребенок, крыс приплел, словно провинность какую собирался отрабатывать. Плюнуть, растереть и забыть!
Подхватив Кота за ноги, я с остервенением потащил его к соседскому дому. Кину в подвал, и всего делов. Но тяжелый взгляд Хаймовича буравил мне спину. Дотащив до места, оглянулся. Деда в окне не увидел. Обшарил карманы Кота. Помимо ножа обнаружил тонкую фляжку с самогонкой производства «Джокер и компания» и чуть не прозевал в маленьком кармашке на штанах золотое колечко с красным камешком. Как удачно! Будет чем Розу порадовать. А пойду-ка я к ней? На сердце было невыразимо тяжело. Да что за напасть такая? Вроде ничего особенного не приключилось, но словно мешок с камнями кто подвесил. Скинув труп в подвал, я хлебнул из фляжки и, подождав пока мягко стукнет по голове, а в животе разгорится тепло, двинулся в известном направлении. Ну не мог я сейчас Хаймовича видеть, никак не мог.

* * *

Постучал костяшками пальцев в гулкую железную дверь. Дома она. Я это уже знал.
Даже видел, в какой комнате находится некая размытая и теплая тень. За порогом зашебуршало, и дверь со скрипом открылась.
– С чем пришел? – спросила она.
Я молча протянул зажатое в пальцах колечко и только потом поднял глаза.
Роза постарела. Мешки и морщины под глазами, которые пристально и испытующе смотрели на меня. Она поправила прядь волос, и я увидел их белые седеющие корни.
– Заходи.
Дальнейшее описывать стыдно и больно. Я напился почти до беспамятства и происходившее помню урывками. Жарко, потно. Кружится голова. Потом я сижу рядом с ней на кровати и что-то говорю, говорю и говорю. В жизни так много не говорил. Она молчит и держит меня за руку, изредка то поглаживая ее, то сжимая. Мне становится легко от ее молчания. Чувствую, что она понимает всё сказанное мной и принимает безоглядно, без недомолвок и осуждения. И я засыпаю, уткнувшись лицом в ее душистые и мягкие волосы.
Разбудил меня громкий стук в дверь. Роза выпорхнула из-под моей руки, как перепуганная пташка. Накинула халат и вопросительно посмотрела на меня.
– Открывай, – прошептал я пересохшими губами, – это Косой за мной пришел.
Косой заявился громогласный и нарочито веселый.
– Вставай, лежебока, дела ждут! Что ж ты зайца-то забыл взять? Вот дед просил занести. Принимай гостинец, Роза.
Роза приняла тушку и унесла на кухню. Федя, воспользовавшись ее отсутствием, быстро склонился к моему уху и зашептал:
– Ты чего, кобелина, старику ничего не сказал? Он там места себе не находит… Хорошо, я догадался, куда ты свалил.
Я поднялся и стал напяливать штаны, ища взглядом по комнате остальную одежду. Меж тем Федя прибавил громкости:
– Пока ты тут кувыркаешься, рой в городе свирепствует. У меня двое пропали – Малыш и Шустрый. Джокер троих недосчитался, и Кота в том числе.
При имени Кот Федя подмигнул и прижал палец к губам. Я ничего не понял и спросил вполголоса:
– Ты Розу, что ли, в стукачестве подозреваешь?
А она как раз зашла в комнату. Надеюсь, не услышала. Косой кивнул, как бы наклоняясь за моим ботинком.
– Вижу, горел ты синим пламенем… Одежонку раскидал. Давай, хлопец, собирай манатки.
– Да вот, собственно, и всё.
Я затянул шнурки и подхватил с полу куртку.
– До свидания, Роза, прости, если что не так.
Роза, до того безучастно смотревшая на мои сборы, вдруг подошла и, поднявшись на цыпочки, поцеловала меня в щеку.
– Береги себя, Максим, – сказала она и отвернулась. Косой же ухватил меня за плечи и увлек за собой, на ходу крикнув:
– Учти, Роза, Толстого ты не видела. Не было его у тебя, если кто спросит.
В этот момент я ощутил спиной, что Роза украдкой утерла слезу.
Мы вывалили во двор и в темпе зашагали в направлении дома Хаймовича. Повернув за угол дома, я избавился от объятий Феди.
– Давай рассказывай, что происходит? Как все это понимать, твою мать!
Федор зашипел:
– Ты, лопух прошлогодний! Весь город знает, что Роза у Джокера на довольствии.
– Врут! Сроду никого у нее не заставал, – отмахнулся я.
– А часто ты у нее бываешь? Ты когда ей последний раз еды приносил? Она что, росой питается?
– Ну, неделю назад…
– Вот! А голод не тетка. Может, и не часто их обслуживает, но свои люди Джокеру нужны, чтобы знать, что в городе делается, вот и бегает к ней мальчонка, хавку таскает да новости собирает.
– Ты-то откуда знаешь?
– Оттуда – этому пацану лишний кусок не помеха. Мне он тоже докладывает.
– Господи, – вздохнул я, – скажешь ему, чтоб про меня не говорил, и всего делов.
– Скажу, – вздохнул Косой, – только нет у меня в нем уверенности.
– На фиг тогда кормишь?
– На всякий случай, – подмигнул Федя.
– Что еще случилось, рассказывай.
– Пока нас не было, люди Джокера пробовали мою хату на прочность.
– И как?
– Ружье их сильно удивило. А дробь в жопу огорчила до невозможности. Но я думаю, они еще придут, и к этой встрече надо готовиться. А у нас рюкзаки в подземелье остались.
– Ну и забирай, я-то при чем? Дорогу знаешь.
– Ты, я вижу, не только кувыркался вчера, но и водкой баловался?
– Ну.
– Оно и видно, не соображаешь ни хрена. Ключики заветные от лифта-то у тебя? И защита работает. Мне без такого мутновидящего, как ты, туда и соваться не резон.
– А-а-а. Понял, не дурак. Значит, прямо сейчас меня в поход тянешь.
– Да, потому что ждать их надо этой ночью.
– Ладно, идем к Хаймовичу, пистолет захвачу.
– Да мы и так к нему идем. Не проснулся, что ли?
Я кивнул. Встреча с Хаймовичем не радовала. Теперь я вроде как действительно перед стариком виноват. Я всегда знал, что дед любит меня как родного, хоть он никогда ничего подобного не говорил, но я всегда это чувствовал и знал. Одного меня он выбрал из всех и оставил у себя. Хотя первый с ним подружился Ящерка.

* * *

– Прости меня, Максим, – рука Хаймовича лежала на моем плече, – просто в тот момент я испугался. Испугался тебя, мне на мгновение показалось, что ты страшнее и опаснее всех этих бандитов. Так просто убить человека, без мыслей, без эмоций, словно выполняя обычную работу. Ты вырос на моих глазах, а оказалось, я совсем тебя не знаю. Глупость, конечно. Просто ты стал взрослым, а я всё еще, по привычке, считал тебя ребенком.
Из глаза Хаймовича выкатилась слеза, и он внезапно схватил меня за шею и привлек к своей груди.
– Прости, ладно?
– Да чего там, – смутился я, – дело житейское.
– Вот и ладушки. Куда собрались, ребята?
– Туда же, Хаймович, туда же, – кивнул Федор, – вещички там остались нужные. Мы быстро. Задерживаться не собираемся.
– Что ж вы вдвоем? Рюкзака-то три. Я с вами пойду.
– Не обижайся, Хаймович, но без тебя быстрее получится, а лишнее брать не будем.
– Ну смотрите, вам виднее…

* * *

Самый страшный и беспощадный зверь – человек. Голодный, доведенный до безумия, он все еще остается самым хитрым, самым изворотливым, самым умным и потому смертельно опасным. Было время, когда существовали банды людоедов, люди начали жрать друг друга. Ели самых слабых и беззащитных. Приманивали ребенка, нападали на беззащитную женщину. Как звали мою мать, не помню, почти забыл, как она выглядела. Но, кажется, она была самая прекрасная на свете. Ее светлый образ почти стерся из моей памяти. Но, как не заставляю себя забыть, не могу одно…
Ее крик до сих пор стоит в моих ушах: «Беги! Сынок, беги!!!» А в горло ей уже впивался нож. И я бежал, бежал изо всех сил. И слышал за собой топот тяжелых ног и смрадное дыхание убийц. От них несло человечиной. Несло запахом давно не мытых тел. Испражнениями. Несло смрадом разложившегося трупа. Они ничем не брезговали. Помню, как бешено колотилось мое сердце. Как будто молот стучал в голове. Уши заложило от стука. Я ничего не соображал от страха. И меня, скорее всего, поймали бы и съели, не провались я тогда в расщелину. Это был обрушившийся подземный переход. И преследователи потеряли меня из виду. А я два дня потом сидел в этой яме и не мог выбраться. И даже не пытался. Мной по очереди овладевали то страх и отчаяние, то ненависть к убийцам. Пока не накатило полное равнодушие к жизни. Я хотел умереть, чтобы оказаться на небе с мамой, чтобы никогда уже с ней не расставаться. Самым моим любимым и дорогим человеком…
А потом в яме меня обнаружил Косой и стал кидаться мелкими камешками – не больно, но очень обидно. Он так меня разозлил, что я вылез из, казалось бы, невылазной ямы, чтобы набить ему моську. И мы подрались. А потом помирились. Позже находили других ребят, так же поодиночке прятавшихся от всех на свете. Не помню, кому из нас пришло в голову уйти из города. Но пришло. После одной облавы, устроенной за нами взрослыми. Мы оказались в ловушке. И если бы не были такими маленькими и мелкими, то не просочились бы по канализационной трубе до ближайшего колодца. Вылезли. Отодвинули неимоверно тяжелую чугунную крышку, закрывавшую колодец. И пошли куда глаза глядят. Туда, где был хоть малейший шанс выжить. Мы ушли из города в пустыню, образовавшуюся после бомбежки к югу от города. Эх, если бы мы тогда знали, куда идем! Было нас человек двадцать примерно, когда уходили. А вернулись семеро. Я, Косой, Веник, Блямба, Шустрый, Верзила и еще один. Вот, блин, уже и не помню кто. Ах да, был с нами Ящерка. До похода в пустыню звали его как-то иначе, но вернулся он уже Ящеркой.
В пустыне плохо с едой всегда, но с водой еще хуже. Только ящерки часто встречаются. Ловят они мух, слепней всяких. Мы их ловили и ели первое время. Ну как? Шкурку снимали, кишки выкидывали поначалу. А потом Ящерка обнаружил, что из того большого странного пузыря с едкой и кислой жидкостью можно пить. И что интересно, выпьешь парочку таких, и потом пить целый день не хочешь. Хаймович объяснял потом, что в этом мешочке песчаная ящерица держит запас жидкости, некий концентрат, который, попадая в организм, превращается в воду. Отмершие клетки организма претерпевают какие-то изменения и в процессе распада высвобождают воду. Вот как-то так. В общем, дело темное. Сам Хаймович это смутно себе представлял и свои догадки изложил с умным видом, обозвав их гипотезой.
Эх, дед! Мой дорогой дед…
Чего это я в воспоминания ударился? Не знаю, но, наверное, потому, что как бы ни было, но своих близких обижать и обижаться на них нельзя. На то они и близкие.

* * *

Шли мы быстро, без привычных походных сумок через плечо, когда налетела стая. Услышав дробный топот лап по асфальту, я оглянулся, вытаскивая на ходу пистолет. С десяток взрослых псов. Косой ощерился и щелкнул затвором.
– Ну вот, а старый плакался, что собак мало осталось.
Первая очередь выбила искры по асфальту. Одна пуля, видимо рикошетом, зацепила пса, и он волчком закрутился на месте. Вторая очередь ушла бог знает куда. Собаки рванули врассыпную, обходя нас вокруг.
– Не стреляй! – крикнул я Косому. – Ноги делаем, а то все патроны уйдут.
Косой согласился, и мы рванули. Мама дорогая, роди меня обратно! Всё как в детстве. Мы бежим, и они бегут. Парочка вырвалась вперед и идет нам наперерез. Они обходили нас, прячась в придорожных кустах. Вот этого допускать никак нельзя! Выстрелил на ходу одному в бочину. Надо же! Попал! Второй отстал в замешательстве. Обиженный вой остался за спиной. Вот и заветный домик впереди. Быстро мы домчались. Можем, если надо! Проскочив по ступенькам к парадному входу, я развернулся, подперев спиной стенку, и взял пистолет двумя руками. Косой привалился рядом со мной. Собаки отстали.
«Заходим?» – махнул головой Федя, указывая на вход. Я покачал головой. Сердце бьется так оглушительно, что я ничего не чувствую и не слышу, кроме его стука.
– Подожди немного, сейчас оклемаюсь, – говорю Косому, переводя дыхание.
– Давай быстрее, вон уже собаки показались. Почувствовал. Прошла волна. От парадного до лифта не добежим, не успеем. Придется отсиживаться в дверных проемах.
– Пора!
Бежим. Короткая остановка. Обнимаю Федю как родного – так не хочется поджарить нужную часть организма. Он обалдел, но терпит. Шепчу ему сквозь зубы:
– Шевельнешься, зад обожжет!
– Понял.
– Пора!
В два счета мы уже в лифте. Прыгаю наобум, не видя лестницы. Руки сбиваю, промахнувшись. Но вот уже цепко держусь за ржавую арматуру. Есть! Косой летит следом, так же промахиваясь и громко ойкая.
– Ты как там?
– Нормально, кажись, палец сломал.
Ползем, карабкаемся наверх. Внизу на удивление тихо. Может, рой уже перекочевал в другое место? Но расслабляться не стоит. Прем без передышки до крыши. Вот она, родимая! Дальше. Двери гостеприимно распахнулись, плюхнулись в кабинку. Она дернулась и пошла в низ. Вот теперь можно дышать не торопясь.

* * *

…в какой-то момент я понял, что оставаться больше в городе не имеет смысла. Нужно было начинать всё сначала, и начинать не на руинах цивилизации, а в полном смысле с нуля. Жить в согласии и мире с природой и самим собой. И я ушел в леса, ушел, чтобы основать свою общину по еще неизвестным мне принципам. Я не знал, как нужно жить человеку, но я уже точно знал – как он жить не должен… 

* * *

Я уже зарядил четыре магазина для пистолета и рассовал их по карманам, а Косой всё никак не мог решить, что брать, а чего не брать. Его душила жаба. Большая, зеленая, вся в пупырышках и слизи. Я видел воочию, как она пыхтела, но третий рюкзак бросить не могла, а в два не помещалось. Я, конечно, понимал, что таким стрелкам, как мы, патронов, сколько ни возьми, мало будет, а про ребят наших и говорить не стоит. Они помповое ружье-то первый раз в руках держали и попали просто с перепугу.
– Знаешь что, Федя, не морочь мне голову, – сказал я, когда ждать надоело. – Тебе главное что? Побольше народа вооружить, чтоб каждый за себя постоять мог. А учитывая, как мы стрелять умеем, патронов не напасешься. На каждый ствол бери по две обоймы, и хватит. Твоих двадцать рыл?
– Двадцать пять, – поправил Федор.
– У Джокера сотня будет. Всю сотню он вряд ли возьмет. Тоже считать умеет. Значит, половину возьмет, чтоб наверняка тебя задавить. Вот и считай, если каждый твой хоть по одному бойцу Джокера завалит, остальные сами разбегутся.
– Согласен, поэтому брать надо всё.
– Вот ты упрямый, – закипел я, как чайник, только что пар из одного места не шел.
– Не кипятись, половину патронов возьмем, но стволы все.
– Нах! Берем четыре автомата, шесть пистолетов, два ружья. И патронов тридцать кило.
– Ага, – наконец-то согласился Федя и отсыпал полрюкзака. Бумажные коробки порвались, и теперь автоматные, ружейные и пистолетные патроны представляли собой замысловатый салат, которым мы собирались потчевать людей Джокера.
– Слушай, я все хочу тебя спросить, чего ты своих хлопцев не прихватил, всё бы унесли?
– Сомневаюсь я, – нехотя ответил Федор, – сдается мне, что крыса среди нас есть. Докладывает кто-то Джокеру.
Я присвистнул.
– На твоем месте я в таком случае вообще поостерегся бы их вооружать. Дашь ему ствол, а он тебе в спину стрельнет.
– Вот и я о том же думаю, – вздохнул Косой, – а ты заладил: жаба душит, жаба душит…
– Когда это я такое говорил?
– Не говорил, так думал. Зеленую такую, с пупырышками представлял.
На меня внезапно напал кашель. Мать моя, женщина! Он что же, мысли мои прочитал?
– Ну да.
– Чего «ну да»?
– Да ты мне такую картинку в мозги вставил, поневоле прочитаешь.
Надо бы поаккуратнее со своими фантазиями, подумал я, почесывая по дедовской привычке нос. Или я сильнее становлюсь, или в Косом мутант проснулся? Страшный, костлявый, с врожденным косоглазием и шрамом на левой ягодице. Шрам он в детстве заработал, когда решил на перилах прокатиться, любил он это дело. А там какой-то засранец гвоздь вбил. Пошутил, значит. Вот Федя полужопие себе и располосовал, хорошо хоть хозяйство на гвозде не оставил. Как он тогда ни дознавался, кто это сделал, так и не узнал.
– Бросай рюкзаки в кабинку. Навьючить всегда успеем, – сказал я, навешивая автоматы на шею, а ружье на плечо. Лифт, как мне показалось, натужно загудел и потащил нас на свет божий.
– Что-то рано нынче темнеет, видать, к дождю, – отметил Косой, поглядывая сквозь купол.
– Это не туча, это… рой кружит. Стой! К двери не приближайся, а то откроется! – заорал я, прижавшись к стенке тесной кабинки.
– И чего делать будем? – спросил Федя, с интересом рассматривая насекомых, ползающих по куполу.
– Федя, кто из нас вчера бухал? Ты или я? Ты чего тормозить стал? Сидеть и ждать будем, пока они спатки не соберутся.
– Знаешь, – ответил Косой, – я вдруг подумал: а нах всё это? Может, плюнуть на Джокера? На фиг бороться с ним за эти развалины? Бросить эту помойку и уйти в лес. Хаймович сегодня расписывал, сколько там живности, и тихо, спокойно. Ни от кого подляны ждать не надо.
– И не говори, а я на днях карту одну смотрел, там местечко одно под номером 7844 обозначено, в лесу, кстати, находится.
– Что за карта? – оживился Федя.
– Да две карты были на вертолете, на одной город, на другой лес. Я думаю, они оттуда прилетели, – кивнул я на махину на шпиле.
– Там, поди, много чего интересного найдется.
– Наверняка.
И мы замолчали. Думая каждый о своем, девичьем. Косой думал о куче оружия в лесу, громоздящейся выше деревьев. Все-таки у него комплекс какой-то. Жили же до этого с одними ножами, и ничего. Мне хватает и этого. Пистолет, правда, иметь неплохо, но таскать эту дуру, которая оттягивает шею или бьется по спине, под названием автомат, мне и даром не надо. Тело привыкло к свободе.
А я думал о насекомых. Улетать они не спешили и вообще никуда не торопились. Казалось, их стало еще больше. Вся крыша была ими облеплена. Часть летала над нами, часть ползала по крыше. Темнело, но шум над головой не смолкал. Мы присели на пол. Косой закемарил. А я сидел, вслушиваясь в гул и общий эмоциональный фон.
На грани сна и яви я вдруг ощутил их настрой – любопытство. Они видели нас и хотели понять, что мы такое.
«Кто ты? – услышал я вопрос у себя в голове. 
– Человек. А ты? 
– Мы жизнь… – был ответ. 
Возможно, это не совсем точно: слишком многое было вложено в этот образ смутных взаимоотношений, работы, рождения новых поколений и гибели старых. Но в человеческом языке не было понятия, которое объединило бы все это, поэтому я определил его одним емким словом – жизнь. 
– Отпусти нас, – попросил я. 
– Разве тебя кто-то держит? 
– Ты. Ты набросишься на нас, если мы выйдем. 
– Нет. Моим… – тут опять непонятное определение, – просто нужна кладка. 
Я внутренне содрогнулся, представляя себя нашпигованным личинками. 
– А зачем? – задал я глупый вопрос. 
– Жизнь. 
Казалось, мой собеседник удивился в свою очередь. 
– Найди себе других для кладки. 
– Мы в поиске… 
Я призадумался. Просить глупо, им, конечно, незачем отказываться от ближайшей и удобной цели. На жалость давить не имеет смысла. Они не знают, что такое жалость. 
– Мы тоже жизнь, – подумав, сформулировал я. 
– ?.. 
– Не такая как ты, но жизнь. 
– Мы поняли, что ты не такой как… – непонятное определение. 
Я закивал головой в догадке. Есть нечто и для него святое и неприкосновенное. 
– Да, я пахан… – (О, господи! Что я несу?) 
– Ты матка? – удивился рой. 
– Да, да! 
Он задумался в замешательстве, гудя о чем-то своем. 
– Мы не тронем тебя. Иди. 
– А моего друга? 
– Он не нужен тебе, нам сгодится… 
– Он мой трутень. 
Сроду не думал, что те ненужные знания, которые на досуге запихивал в меня Хаймович, когда-нибудь пригодятся. Минутное молчание. 
– Идите. Мы запомним вас. 
Может, он имел в виду что-то другое, но я понял именно так». 
В полусне я поднялся и, сам не веря своей глупости, шагнул к дверям. Двери раскрылись, обдав меня свежим, прохладным воздухом. И я шагнул за порог. Косой очнулся и таращился на меня во все глаза, ничего спросонья не понимая. Я шагнул вперед, разведя руки в стороны. Пара разведчиков тут же приземлилась на мои плечи. Еще парочка оседлала спину и грудь. Они ползали по мне, нюхая, как собаки, тыкая хоботками в куртку и потирая лапки. Федя в тихом ужасе застыл сзади. Он приготовился стрелять, но не знал, как это сделать, чтоб не убить меня.
– Тихо, Федор, тихо и без резких движений. Не вздумай стрелять. Выходи следом и дай им себя обнюхать, как это сделал я. Они ничего не сделают. Они так запоминают. Я тебе позже всё объясню.
Косой зашевелился, медленно поднимаясь и матюгаясь про себя. Про рюкзак я забыл. Но не возвращаться же за такой мелочью – назвался королевой, изволь быть ею. Не царское это дело – рюкзаки таскать. Меж тем Федя вытащил рюкзаки и сморщился от севших на него исследователей. Только я, наверное, знал, чего ему стоило сохранять спокойствие, а не сбросить, не отмахнуться от них руками. Он сдюжил, и я облегченно выдохнул. Нас обнюхали, запомнили, и мы могли идти, не боясь нарваться на новую особь, которая еще не в курсе, что мы свои. Информация о запахе и внешнем виде передавалась у них мысленно на любое расстояние. А как могло быть иначе? Они ведь один организм. Правая рука всегда знает, что делает левая. Мы добрели до чердака. Там я наконец забрал свой рюкзак у Косого.

* * *

– Значит, говоришь, я трутень?! – возмутился Косой. Я ржал в ответ и не мог остановиться, меня била истерика.
– Матка моя! – похотливо оскалился Федя и полез на меня, ощетинившись автоматами.
– Иди в жопу! – отмахивался я смеясь.
– Как скажешь, дорогая, как скажешь, – ухмылялся Косой, имитируя расстегивание ширинки. Тут он поскользнулся, и тяжелый рюкзак увлек его назад. Рухнул всем телом. Припечатался хорошо, судя по выражению лица. Я уже не смеялся, а просто погибал в конвульсиях.
– Что ты ржешь, помоги встать!
Я протянул руку и помог. Отсюда до хаты Косого оставалось две собачьих перебежки, а мы шли уже добрых полчаса. С каждым шагом рюкзаки не просто становились тяжелее – они словно вбивали нас в землю. А тут еще дождик прошел, и ноги так и норовили расползтись по грязи. Кое-где еще оставались участки чистого асфальта, по ним и старались идти. Но их было не много. Вот уже показалась панельная пятиэтажка с обвалившимися балконами.
Лестничный пролет внутри дома рухнул, и к Косому на второй этаж забирались по съемной лестнице, которую втягивали за собой. Что было не очень удобно, зато гарантировало какую-никакую безопасность. От человека, конечно, не спасет, но от зверья запросто.
Ночь накрывала город. Федя внимательно вглядывался в окна. Нигде ни единого огонька. Мы заспешили. Оглушительно забилось сердце. Пусто! Никого живого я не ощущал, слабое пятно теплело где-то справа, то появляясь, то пропадая. Мы бежали молча, не чуя под собой ног.
Перед домом было всё истоптано. В жирной грязи четко отпечатались тяжелые ботинки с грубым протектором. Заскочив в подъезд, Федя чуть не споткнулся о брошенную лестницу. Поставив лестницу, забрались наверх. Я зажег дежурный факел и взял с собой. В бликах пламени на Косого было страшно смотреть. Желваки играли под кожей, щеки впали. Грязь. Черная грязь на полу и стенах. Лужи загустевшей крови. Прямо перед нами в луже лежал, раскинув руки, Миша Лопух, прозванный так за большие раскидистые уши. Опознать его только по ушам и можно было. Вместо лица – кровавое месиво, из ружья в упор выстрелили. Словно невесомые призраки, затаив дыхание, мы стали обходить этаж за этажом. Смерть. Она царила всюду. Нож, пистолет, ружье были ее инструментом. На четвертом этаже я склонился над телом Андрюхи Ворона. Он был теплый и еще дышал, зажимая пальцами распоротый живот.
– Кто? – сипло и с угрозой спросил Косой.
– Баклан и Толик Лентяй… они… – засипел Андрей, – они спустили лестницу Джокеру… Мы не ждали днем, ты сам говорил… воды дай…
Федя снял фляжку с пояса и, приподняв голову Андрюхе, стал его поить. Тот поперхнулся, откашлялся и продолжил:
– Баклан как раз с ружьем и дежурил. Когда я услышал выстрел, вышел и напоролся на Лентяя, он мне нож и сунул, сука. Темно-то как…
– Ночь уже.
– Косой, слышишь… – Андрей задышал часто и прерывисто, – отомсти за меня Лентяю. Я знаю, ты не такой, они всё трындели, что ты нас бросить хочешь, что Джокера боишься, что к нему надо уходить, пока не поздно… Ты же знаешь, я не стукач. А надо было! Думал, они просто трусы, а они…
Ворон не договорил, его голос оборвался на полуслове и затих. Федор нагнулся, прикрыл ему веки и сказал негромко, но отчетливо: «Отомщу за всех, Андрюха».
Обойдя пятый этаж, стали спускаться.
– Пятнадцать – и только двое ублюдков Джокера, – сухо сказал Косой. – Женщин они увели. Но нет еще Мишки Ангела, Шустрого, Димона и Серого.
Косой вопросительно посмотрел на меня. И в глазах его было столько боли, что, выплеснись она сейчас наружу, я в ней захлебнулся бы.
– Думаешь, они тоже к Джокеру?..
Федя кивнул. Похоже, он уже никому и ничему в этой жизни не верил. Я обнял его за плечи.
– Пошли к старому, груз скинем и Джокера навестим.
И я увел его, держа за плечи. Косой как-то внезапно постарел. Мне показалось на миг, что больше никогда я не увижу улыбку на его лице.

* * *

За углом дома кто-то плакал. Я поднял факел, всматриваясь в темноту. Из темноты к Федору метнулся мальчишка.
– Косой! Ты пришел! Они всех убили! Всех убили!.. Федор обнял его.
– Я знаю, Шустрый, знаю.
– Там наши, – махнул Шустрый в темноту, – мы с охоты шли, когда крики услышали.
– Кто? Кто там? – всматривался Федя в темноту, увлекая Шустрого за собой. Пройдя немного вперед, мы увидели два тела.
– Димон и Серый, – определил Косой.
– Прости, дядя Косой, я испугался и убежал… прости… – лепетал мальчишка.
Федор внезапно потеплел и потрепал его по голове.
– Ничего, Шустрый, мы отомстим. Вот, возьми, – и он снял с шеи один автомат.
Пацан, не веря своим глазам, неловко принял его в руки, утер слезу и сказал:
– Я оправдаю, я больше никогда тебя не подведу, дядя Федор.
– Я верю, Серёжка, верю. А где Мишка Ангел?
– Он с нами ходил, но на обратном пути решил к старику зайти, там вас с Толстым подождать. Федор кивнул.

* * *

Хаймович что-то тихо бубнил, но его никто, кажется, не слушал. Мишка по прозвищу Ангел, с большими черными глазами и не по-мужски длинными ресницами, сосредоточенно набивал магазины. Керосинка на столе чадила. Дымный запах солярки пропитал комнату. Косой всё считал и что-то прикидывал, перебирая оружие.
– Я таки считаю неразумным брать с собой ребенка, – проговорил дед.
Ребенок под именем Шустрый бросал на Хаймовича испепеляющие взгляды.
– Ну посудите сами, шансов перебить всех у вас просто нет, а вернуться живыми – и того меньше. Оставьте его здесь. И вообще, не порите горячку. Месть – это блюдо, которое подают холодным. Нужно всё обдумать, взвесить и выждать момент.
– Вот мы и выждали, – зло сказал Федор, – пойдем, пожелаем им спокойной ночи.
– Федор, мне кажется, вам нужно понять одну важную вещь. Пострелять и погибнуть проще простого. Месть – это значит, прежде всего, выжить и отомстить. Ну хорошо, раз вы так не понимаете, скажу иначе: измените прерогативу. Что для тебя важнее – вернуть Луизу или убить Джокера?
Федор после этих слов словно очнулся от тяжелого сна. Я подошел и положил руку ему на плечо.
– Дед верно говорит, давай по-тихому попробуем. Где он женщин держит, я знаю.
– Часовых я беру на себя. И как проникнуть знаю.
– Толстый, ты никак в гарем наведывался? – усмехнулся Миша, насчет женщин – далеко не ангел.
– Нет. Но мысли, как это можно сделать, были. Понимаешь, туда с соседнего здания для меня перепрыгнуть раз плюнуть. Потом кошку цепляю и вниз до нужного окошка. Думал, постучусь, авось откроют.
– Это ж как нужно оголодать, чтоб до такого додуматься! – покачал головой Хаймович.
– А если пробиваться? – спросил Шустрый.
– Пробиваться – дохлый номер, гарем в самом конце здания. Через всех точно не пройдем.
– Гладко говоришь, – с сомнением размышлял Федор. – А на деле? Ну спустишься ты, ну в окно залезешь. А женщины заголосят? И хана тебе!
– А чего им голосить?
– Толстый, ты свою морду в луже видел? Про зеркало не спрашиваю, ты в него хрен заглядывал когда.
– Да уж не кривее твоей! – оскалился я. – Хватит не по теме базарить. В окно залезу, найду Луизу и по веревке спущу ее тебе. Ты внизу в это время часовых снимешь. Идет?
– Идет, – согласился Федор. – Поспешим. Светает скоро. И мы заспешили. На пороге Косой тормознул пацана:
– С дедом останешься.
– Но…
– И никаких но! Я не хочу опять вернуться в пустой дом. Отвечаешь за деда головой.
– А…
– Вот именно. Ты обещал меня больше не подводить. Или забыл?
Шустрый насупился и вернулся в дом.
– Дай вам Бог удачи, – сказал Хаймович и перекрестил нас.

* * *

Не ходят у нас по ночам. Вдвоем и даже втроем не ходят. Даже вооруженные до зубов не ходят. Если только большой толпой. И то всегда есть шанс дойти, но кого-нибудь не досчитаться. Пропадают люди бесшумно и бесследно по дороге. Ночью выходят на охоту те твари, что днем спят. Я не раз находил поутру растерзанных в клочья торков. А кто их так мог уделать, даже не представляю. Справиться с панцирем торка никому из известных мне тварей не по силам. Не зря детей пугают Призраком ночи. Говорят, он безликий и бестелесный властелин ночи, и когти его остры, как лезвия, а зубы, как стекло, и нет от него спасения одинокому путнику. Днем он прячется в подвалах, а ночью выходит на охоту. Мы и без этих сказок сторонились подвалов. В них и без Призрака ночи хватало всякого. А вот идти так, как мы, среди ночи, размахивая факелами, – это всё равно, что на ужин зверей подзывать. Полное безумие! И пусть в одной руке ты держишь факел, а палец второй лежит на курке, из темноты всегда есть кому прыгнуть на тебя сверху или сзади. И палец бесполезно будет жать на курок. Недолго, правда.
Я усмехнулся своим мыслям. Умею взбодриться, когда нужно. Но пока Бог миловал, до Джокера уже рукой подать, а ни одна сволочь нас не побеспокоила. Звери, они тоже чувствуют настроение. Мы шли полные решимости убивать. Что творилось в душе у Косого – так просто тихий ужас. Он представлял, как его брюхатую Луизу тащат грязные, лохматые уроды, как пинают в округлый живот. И руки его впивались в автомат до судороги, до полного онемения конечностей. А дальше… Мне самому стало дурно от его мыслей и захотелось рвать руками врагов, вспарывать ножом животы и вытаскивать кишки, вырывать бьющиеся сердца.
Я помотал головой, отгоняя наваждение. И внезапно почуял, что рядом с нами параллельным курсом идет кто-то, прячась в тени. Пошарил в его голове. Он это, видимо, почувствовал и удивленно остановился. Да, для него мы были добычей. Привычной, желанной добычей. Почему он не напал? Видимо, чуял наш боевой настрой. Чтобы это проверить, я как бы невзначай повел стволом в его сторону, и он тут же сместился влево, уходя в глубь ночной тьмы. Вот там, дружок, и оставайся, не до тебя сейчас, пожелал я ему. И он послушно приотстал. Умница. Правда, маячил где-то сзади. И теперь мне, помимо того что пялиться в темноту впереди, приходилось затылком следить за его перемещениями.
Вот и долгожданная высотка. С нее я и планировал спрыгнуть на Джокер-Хаус. Пришлось затушить факелы, дабы не привлекать внимания. Наш преследователь резко приблизился. Летает он, что ли? Ни звука. Ни скрипа камней под ногами, ни хлопанья крыльев. Я так же резко повел автоматом ему навстречу. Он явно стушевался и встал как вкопанный. Ага, будешь знать, не на того нарвался! Я, друг, хоть, как ты, в темноте не вижу, но мне это и необязательно. Выстрелю я точно в нужном направлении.
– Что-то ты дерганый какой-то, Толстый, – заметил Мишка. – Мне тоже ночью не по себе.
– Не в этом дело, – прошипел я. Надо же, Мишка подумал, что я трушу.
– Дальше куда, Толстый? – спросил Федя. – Я тут ни разу не был.
– Прямо и вверх по лестнице, до упора. Я последним пойду.
– Чего так?
– Хвост за нами, и давно. Чую я его. И вот еще что… За моей спиной постарайтесь не идти и не стоять. Если он кинется, чтобы вы на пути не оказались.
– Какой хвост? – опять не вник Мишка Ангел.
– Он знает, что говорит, Миша. И верить ему надо в этом случае, как своей матери, и слушаться так же.
– Я и не знал, Косой, что Толстый тебе за маму. Думал, ты у… Миша не договорил, поскольку с ходу получил в ухо и упал.
– Жить хочешь, сученок? – Федор сгреб его в охапку. – Он о твоей шкуре заботится, а ты тут шутки шутишь? Жаль, ты не видел, что в нашем доме теперь творится. А ты, Максим, стреляй сквозь этого придурка не раздумывая, если будет нужно.
Лицо мое перекосилось, как от зубной боли. Вот из-за такой ерунды я и не ужился в банде Косого. Ему всё время нужно было доказывать свое лидерство. А мне оно и даром не надо.
– Извини, Косой, не подумав сказал, – ответил пришедший в себя Миша.
Косой промолчал, он уже скользил тенью по лестнице. Я устремился следом. Ночной охотник приотстал.

* * *

С крыши кромка горизонта серела, и можно было догадаться, что Земля круглая. Подножие дома утопало во тьме, и от этого казалось, что дом еще выше, а внизу не земля, а непроглядная бездна. Холодный ветер пронизывал насквозь. Я поежился. Крыша соседнего дома была хоть и ниже, но черт знает где. Это в эротических мечтах до нее было рукой подать. А тут предстояло допрыгнуть. Я подошел к краю. Федор и Мишка смотрели вместе со мной на ту сторону.
– Знаешь, Толстый, ты, конечно, прыгун непревзойденный, но до Мухи тебе, как до… – Косой не договорил, видимо побоявшись обидеть. – Тяжелый ты, не допрыгнешь. Да и Муха бы не допрыгнул…
– Допрыгнул, и я допрыгну. Знаешь, почему Джокер тут поселился?
– Слыхал эту байку, – кивнул Косой. – Якобы в детстве, когда он упал с крыши, Муха прыгнул следом, подхватил его в воздухе и приземлился с ним на руках невредимым.
– Не с крыши а с балкона седьмого этажа. Я сам это видел.
– Да ну?! – выпалили хором мои спутники.
– А чего тогда не рассказывал никому?
– Давно это было, – замялся я, – да и не уверен, что это был Джокер.
– Ладно, время идет. Давай веревку. Ты только не злись, Косой, но автомат я не возьму, и так тяжелый. Стволов за поясом мне хватит. Ну-ка, отойдите, сейчас с разгона попробую.
И я попробовал! Хуже нет, чем стоять на краю и сомневаться, ждать, когда ветром выдует из тебя последнюю решимость, а страх отнимет у тебя силы. И ты мешком грохнешься о стылую землю. Разбежался и прыгнул, вкладывая все силы, словно жить больше не придется.
Первое привычное ощущение – невесомость, ты летишь как ветер. Но мать-земля тянет вниз с неудержимой силой. И, только хватаясь руками за скобы, веревки, сдирая кожу, ломая пальца и ребра об край крыши, ты понимаешь, насколько ты тяжел и насколько велика власть земли. Я долетел. Ударился грудью об край крыши, так что перехватило дух. Меня откинуло как мячик. Руками успел ухватиться за кромку. Под пальцами она стала крошиться и трескаться. Камешки посыпались вниз и застучали по асфальту.
Правая рука соскользнула. Ладони внезапно взмокли. Повис на одной. Под пальцами левой тоже все трещало. Мама дорогая! Допрыгнуть – и вот так бесславно погибнуть?
Подтянуться я мог, но не смел, чувствовал, что опора ненадежна. Малейшая нагрузка – и всё. В отношении опоры я никогда не ошибался. Может, поэтому до сих пор жив. Бывает ржавая скоба, но прыгаешь без оглядки, и она держит. Другая как вчера сделана, но я знаю, что кладка никакая, вылезет она вместе с раствором и кирпичи обломит.
Вишу так себе, значит, и потихоньку правой рукой опору нащупываю. Вдруг чую, смотрит на меня кто-то. Призрак ночи, вот привязался! Неужто вместе со мной прыгнул? Главное, как на еду не смотрит. Под пальцами тем временем чудеса продолжаются. Перебираю пальцами левее, ищу прочный краешек, но разницы не ощущаю.
– Помог бы, что ли? – вырвалось у меня в сердцах, и я тут же об этом пожалел.
Невесомая тень рванула ко мне. Вокруг даже воздух не шелохнулся. Но когтистая лапа впилась в спину и выдернула меня вверх как ребенка. Я перевернулся в воздухе и шмякнулся на спину, чувствуя, как подо мной расползается горячая лужа. Призрак уселся рядом и облизнул лапу. Мурашки пробежали по коже. Может, есть меня он и не собирался, но я знаю зверей, учуявших кровь. Я его по-прежнему не видел, но что-то в его повадках мне показалось знакомым. Нет, не кидается пока. «Спасибо, друг», – сказал я ему мысленно. И поднялся на ноги. Он никак не среагировал. И на том спасибо. Я тоже решил сделать вид, что никак к нему не отношусь, и так время поджимало.
За арматуру отдушины привязал веревку и, перекинув ее вниз, вдоль стены, стал спускаться, обняв ногами веревку. У окна третьего этажа тормознул. Оконная рама перекошена и не до конца закрыта. Очень удачно. Потихонечку толкаю ее пальцами и пролезаю внутрь. Тишина. Всматриваюсь в глубь комнаты, ожидая, пока глаза привыкнут, и прощупываю пространство внутренним взором. Народу полно. Только мелкие все какие-то. «Дети!» – догадался я. И точно, в углу кто-то захныкал и поднялся в постели, уставившись на меня. Вот черт! Меня же на фоне окна видно! Я двинулся к ребенку.
– Ты кто? – спросил он шепотом.
– Я Муха, – тоже шепотом ответил я.
– Врешь!
– Нет. Залетел Джокера проведать.
– А, так ты к папке прилетел?
– Ну да, я всегда забочусь о нем. А ты, стало быть, сын Джокера?
– Нет, не сын.
– Ты же сам сказал, Джокер – твой папа? Ребенок захихикал.
– Какой ты глупый, я не сын, я дочь.
– А почему ты тогда не вместе с мамой и другими тетями?
– Потому что маленькая. Мы, дети, все вместе живем.
– А где твоя мама?
– Там… – неопределенно махнуло чадо рукой. – А тебе зачем?
– Да вот хочу ее тоже проведать.
– Я папе расскажу, и он тебе глаз вырвет, – грозно заявила девчонка.
– Тихо, – зашипел я, – других разбудишь, папа тебя заругает.
– А я тихо, – сбавила она тон.
– И вообще, спи давай, мне улетать пора.
– А ты правда умеешь?
– Конечно, сейчас схожу к твоему папе и улечу.
– Нет! Ты улети, чтобы я видела!
– Ладно, вернусь к тебе и улечу. Идет?
– А ты не обманешь?
– Чтоб мне девчонкой стать, не обману.
Ребенок захихикал.
– Ладно, спи давай, я пошел. Как вернусь, разбужу и покажу, как летаю.
– Ладно, – смилостивилось чадо.
Я тихонько прикрыл дверь детской и перевел дыхание. Славная девчушка у Джокера подрастает. Вот только выспрашивать у нее, где женщин держат, опасно. Будем ориентироваться по неопределенному жесту – «там». Скорее всего, в соседних комнатах. Я как-то днем точно видел женщину в окне третьего этажа. Самое смешное, что девчушке я не соврал, веревка-то за ее окном болтается. По ней и уходить буду.

* * *

За ближайшей дверью пыхтели, хорошо пыхтели. Сам любил так попыхтеть время от времени.
Два теплых силуэта слева от входа. Здесь есть у кого спросить и с кем поговорить, решил я, и скользнул внутрь. Дверь, падла, скрипнула.
– Какого!.. – мужской голос из темноты.
– Такого, – ответил я, втыкая нож под лопатку мужику, а ладонью пытаясь поймать рот женщины. Она змейкой скользнула к стене, прикрываясь одеялом. Спихнув потный организм с кровати, я уселся рядом, держа лезвие ножа перед собой.
– Пикнешь, рядом ляжешь, – сказал я вполголоса, – ответишь на вопросы, не трону. Понятно?
Она это и так понимала. Потому как сдерживала невольный крик, зажав зубами кончик одеяла. На мой вопрос быстро закивала головой.
– Где держат женщин Косого?
– Последняя дверь по коридору. Только там замок.
– Луиза там?
– Я не знаю, кто из них Луиза.
– Кучерявая такая, с животом.
– Там, они все там.
– Вот и умница. Я сейчас уйду. А ты помолчи, пожалуйста. Не говори никому, не надо.
– Хорошо, – прошептала незнакомка.
– Тогда пока.
Я поднялся и переложил нож в левую руку, взявшись за лезвие. Это на тот случай, если она вздумает крикнуть: тогда я брошу нож. Летит он, к сожалению, медленнее крика. Она молчала. С бьющимся сердцем я закрыл за собой дверь, ожидая неминуемого пронзительного крика… Пронесло. Утер бисеринки пота со лба и двинул в конец коридора.

* * *

Замок оказался навесной, и петли крепкие. Вставив в дужку ствол, начал ломать, туда-сюда поворачивая и стараясь не шуметь. Эх, жаль, монтировки не захватил! Наконец петли начали трескаться. На шум моей возни внутри зашевелились.
– Кто? – голос из-за двери.
– Свои, – ответил я, скрипя зубами.
– Какие свои?
– Да я это, Толстый.
Внутри словно эхом отозвалось:
– Это Толстый! За нами пришли! Нас освобождать пришли!
– Толстый, а Косой с тобой?
– Со мной.
Хрясь! Петля лопнула. Я помог ей разойтись шире и, скинув замок, открыл дверь.
– Ну что, кумушки, соскучились? Луиза здесь? Тишина. Оглушительно жужжали комары.
– Нет Луизы…
– ?
– Она рожать стала по дороге, и бросили ее…
– Где бросили?
– Кварталах в двух отсюда, у ЦУМа.
– Живую?
– Баклан ее… застрелил.
Меня словно по голове ударили. Что делать? Кого брать? И как, и что, и зачем? Надо решать, и срочно.
– Собирайтесь, девушки. Башмаки снимайте и на цыпочках за мной пошли.
Поведу их через детскую. Другого выхода нет.
– Муха, это ты? – детский голос с койки.
– Я.
– А кто это с тобой?
– Эти женщины хотят со мной уйти. Ты не против?
– Зачем?
– Любят они меня.
Подошел к окну и подергал за веревку. Веревка дернулась в ответ. Косой на месте.
– Ты же обещал улететь?
– Ну извини, – вздохнул я. – Не могу я четверых на руки взять, пешком уйдем.
– Обманщик! Сейчас папу позову! – надулось чадо.
– Не надо папу звать. Я их по веревке спущу. А сам улечу. Правда.
Не теряя времени, я подсадил Марту на подоконник и, обмотав веревку ремнем, всучил концы ей в руки. – Удержишься? – шепнул ей на ухо. – Не боись, там Косой подхватит.
Она кивнула и пропала внизу. Следующей перекинула ноги через подоконник Лена.
– Стой! Или сейчас закричу! – громогласно заявила девчонка. На соседней кровати рядом с ней кто-то завозился и проснулся.
– Юлька, кто это?
– Обманщик это и врун! – ответила Юлька.
Меж тем я лихорадочно соображал, что делать и что говорить. Воевать с детьми было выше моих сил. Подхватив полотенце со спинки кровати, я обмотал его вокруг веревки и спровадил Лену.
– Никакой я не врун, сказал же, женщин отправлю и сам улечу.
– Ты чего молчишь, дура? У нас баб воруют! – противный – точно мальчишеский – голос.
– А-а-а-а-а! – заорали они в две глотки.
По коридору сразу захлопали двери, послышались шаги и голоса. А мне, как ни странно, полегчало. Напряжение прошло. Подсадив толстую Светку, я достал пистолет и направил на дверь. Дверь распахнулась. Первый же влетевший, получив пулю, распластался в проходе. За его спиной, услышав выстрел, хотели отскочить, но не успели. Двое, посчитал я про себя. Народ от дверей отхлынул и заголосил.
– У него ствол! Стойте! – заорал кто-то.
За стенкой бурно обсуждали, что со мной делать.
– Мочите его! Чего встали?!
– А если он детьми прикрылся?
Дальнейшего я не слышал, поскольку проснулись остальные дети и подняли такой визг, что я оглох напрочь. Киваю Ирке, мол, давай, подруга, двигай, шевели ножками. Но она вдруг отошла к детям и замотала головой.
– Я не пойду.
– Давай быстрее! Не бойся! Косой встретит!
– Да мне без разницы, косой или рябой, надоели вы мне все!
– Ну и хрен с тобой!
На улице раздается автоматная очередь. Прячу ствол за пояс и прыгаю в распахнутое окно.

* * *

Воспоминания о происходящем перемешались в моей голове, словно кто колоду перетасовал.
Вот Косой стреляет и орет: «Суки!» От случайной пули падает Светка. Мишка Ангел с перекошенным лицом дергает затвор, а патронов нет. Мы бежим, пригибаясь и поминутно оглядываясь, волоча за собой женщин. Они прикрывают уши ладонями, волосы спутались и растрепались на бегу. Узнав, что Луизы больше нет, Косой решает остаться и прикрыть наш отход. Бью Косого по морде и тащу за собой. Потом воспоминания кончились.
Серый рассвет настигает нас. Погоня отстала. Они не ожидали, что мы так вооружены.
Если б они знали, что ушли мы пустые, догнали бы непременно. С рассветом поднялся ветер. Он дул нам в спину, ворошил кучи мусора, кидался опавшей листвой. Вот и наступила холодная половина года, которую старый Хаймович упорно именовал зимой. Начавшиеся дожди однажды кончатся, придет засуха и пыльные бури, и если ты не запасся водой, то до начала следующих дождей можешь и не дожить.
На душе у Косого началась засуха, и я не знал, будет ли у него дождь. Он высох и помертвел. Перебитую пулей руку он, кажется, не замечал. Не замечал ни холодного ветра, ни сбитых в кровь пальцев, ни косого, хлеставшего за шиворот дождя, ни скользкой грязи под ногами. Он падал, поднимался и шел дальше, и снова падал, и снова поднимался. Мы шли рядом такие же, как Федор, полумертвые от усталости. Мишка тащился за нами, приволакивая правую ногу, беспрестанно морщась и шипя от боли. Марта с Леной растянули над собой куртку Косого, прикрывая ею головы и плечи от дождя.
До дедовского дома осталось с полкилометра. Но я уже знал, что первым делом, как придем, надо будет напоить Федора, стребовать с деда спиртное и напоить. Чтоб он напился и поплакал, а я молча посижу с ним. Надеюсь, тогда ему станет легче, и он хоть чуть-чуть оживет.
Последним на второй этаж втащили Мишку, идти он уже не мог. В его ботинке хлюпало, и это была не вода. Я дернул за потайной крючок, но дверь не открылась. И тогда рукояткой пистолета постучал. Хаймович открыл сразу, словно за дверью и стоял. Он пропустил меня с Мишкой на руках. Мишка всё кривился, а под конец, когда я неловко задел его ногой за ступеньку, заорал.
Дед зашикал на него:
– Тихо! Ребенка разбудишь!
Из спальни тихо, словно привидение, вышла Луиза. И Косой, распихивая всех, кинулся к ней и, подхватив на руки, хохотал как сумасшедший. А с глаз его двумя неиссякаемыми потоками падали капли дождя. В спальне кто-то разбуженный громко заплакал, тоже требуя к себе внимания.

* * *

Баклан не промахнулся – он и не собирался попадать. Кивнул Луизе, и она поняла. Притворилась мертвой и лежала, до крови прикусив губу, сдерживая крики. Как родила, не помнит, в себя пришла от криков ребенка. Тогда, собрав все силы, укутала ребенка и побрела к Хаймовичу. Моисей Хаймович, как бывалая повитуха, приступил к делу. В первую очередь нагрузил Шустрого, тот натаскал воды, нарезал тряпок на пеленки. Потом дед нагрел воды для гостей, помыл новорожденного, накормил мамашу и уложил обоих в постель. И к нашему приходу они уже успели поспать. Как выяснилось, Луиза пришла через час после нашего ухода, Шустрый хотел было бежать за нами, но старый не пустил. Было поздно, темно, и вряд ли Сергей бы нас нашел. А потом вряд ли бы мы нашли Сергея…
Нас как-то быстро сморило у печки, и мы вповалку завалились спать. На моем диване теперь спала Луиза с ребенком, на дедовской койке приютились женщины. Мужское население вело активную половую жизнь, т. е. легло на полу, побросав на доски ненужные вещи и ими же укрывшись.
Проснулся я от вздохов Ангела. Дед перебинтовывал ему ногу, протирая самогонкой. Косой с унылым видом наблюдал за процедурой.
– Хаймович, милый, хорош добро на говно переводить!..
– Сам ты говно! – обиделся Мишка.
– Да я говорю, что рана твоя и так заживет, а водки не будет, – оправдывался Федя.
– Когда тебе руку дед вправлял, ты чего-то водку не жалел?!
– Ну то рука, а то твое копыто, – улыбнулся Косой.
– Вам, молодые люди, просто несказанно повезло, что пули навылет прошли, и извлекать не пришлось. Мише, конечно, больше повезло, только мякоть задета. А тебе, Федор, с дощечками месяц ходить, как минимум. Лучевая кость перебита, пока не срастется, руку нагружать нельзя, а то еще криво срастется.
– Ему одной рукой кривей – не страшно, он и так косой, – вставил Миша.
– А ты у меня сейчас будешь одноглазым!
– Ша! Бродяги! – поднялся я на ноги. Меня в перестрелке Бог миловал, ни царапины. А сломанное ребро не в счет (угол крыши был не очень мягким). Все нормально, только дышать надо осторожно.
– Нам гостей надо ждать от Джокера и к их приходу гостинцев приготовить.
– Спи спокойно, Толстый, уже всё заряжено, – успокоил Косой.
– Когда это?
– Шустрый наш Сережка постарался.
– Ага.
Я собрался было отправиться по нужде, как меня остановил Федор:
– А кто это тебе куртку на спине так красиво располосовал?
– А? Я и забыл. Попросил Призрака ночи подсадить на крышу, вот он меня лапой и зацепил.
– Да ну? Правда, что ли? И как он выглядит?
– Как выглядит, не знаю, на то он и призрак, но упаси Боже вам с ним встречаться.
– Максим, твои раны надо срочно осмотреть и обработать, – встревожился Хаймович.
– Да дайте мне во двор сбегать, потом и поговорим, – не выдержал я.
– Давай, – согласился Миша, – у нас и без тебя есть кому под себя ходить.
– Как пацана-то назвать решили? – спросил я, переминаясь с ноги на ногу.
– Максим, – ответил Федя и почему-то засмущался.
– Хорошее имя, – ехидно вставил Ангел.
Но я уже бежал к дверям, поэтому подзатыльник ему отвесить не мог.

* * *

– А раны нагноились, однако, – заметил Хаймович, разглядывая мою спину. – Сережа!
– Что?
– Сбегай, подорожника принеси.
Шустрый сорвался с места. Ей-богу, он кличку свою отрабатывает!
– Я, конечно, не спец, – почмокал языком старик, – можно сказать, совсем не спец, но по характеру ран и глубине проникновения могу сказать следующее. Когти весьма острые, тонкие и загнутые. Похожи на кошачьи. Но такого размера кошки я сроду не видел ни до войны, ни после. Хотя, конечно, мутанты встречались…
– Дед, – спросил прибежавший Шустрый, протягивая листья подорожника, – а кто с кем воевал тогда?
Хаймович нахмурился.
– Люди воевали против себя, против своих родных и близких, против своего дома, против самой жизни на Земле.
– Они что?.. – покрутил пальцем у виска Сережка.
– Вот и я так думаю, – кивнул Хаймович.
– Ты знаешь, Хаймович, ты, наверное, прав насчет кошки. Он, когда меня подцепил, потом лапу облизал и вроде как умылся. Я еще заприметил, вроде как движение знакомое.
– Ну, допустим, кошка. Но, что смущает меня, Максим, это отсутствие следов. Такое существо весит немало. Торков давно кто-то крошит на винегрет. А следов нет…
– Понимаешь, – я замялся, подбирая слова. – Он вроде как не живой… Он не ходит, а словно скользит по воздуху, причем моментально. Только его не было – и вот он уже здесь, даже воздух не колыхнется.
– Хорошее дело, – присвистнул Миша, – с такими когтями покойнички летают.
– Он не летает. Он просто есть или нет. Не знаю, как объяснить.
Хаймович кашлянул.
– Я, кажется, догадываюсь как. В прошлом веке был такой термин – телепортация. Мгновенное перемещение в пространстве.
– И еще… – решился выдать я. – Он не материальный, он вроде как туман, осязаемой становится та часть тела, которая ему нужна, лапа например.
– Интересно, – задумчиво сказал Миша, – а когда по нужде ходит, он какую часть тела материализует?
– Да не ходит он по нужде, – психанул я, чувствуя, что моим словам не верят. – Он не ест никого, он охотится из инстинкта, из чистого удовольствия.
– Точно, кот, – кивнул Косой. – Молодой кот, который мышей ловить учится.
– В твоих словах, Федор, есть здравый смысл, – серьезно проговорил Хаймович, подняв указательный палец кверху. На языке жестов Хаймовича это означало высшее одобрение.
– Относительно вида хищника мы определились, но природа данного существа весьма загадочна. И разгадку, думаю, можно найти в известном нам месте. Хотя, может быть, я ошибаюсь.
Хаймович теребил мочку уха.

* * *

…Одно из свойств биотиков, как оказалось, это не только изменение и трансформация организма, но, при достаточной продолжительности жизни объекта, создание его энергетической копии. Энергетическая копия, образно выражаясь, наделена собственной волей и может отходить от носителя и существовать самостоятельно некоторый период времени, но не более полусуток. 

* * *

Они шли, освещая себе путь факелами. Толкая перед собой самодельные тележки с хворостом и старой рухлядью. Несли автомобильные покрышки, куски толи, смолы. Две большие облезлые канистры хлюпали при ходьбе. Солярка, не иначе. Где-то неподалеку выли собаки, перекликаясь разными голосами. Факелы коптили и шипели от мелких капель моросящего дождя. И лица блестели от капель в свете факелов, и тени блуждали на лицах, придавая им зловещее выражение. Они шли убивать. Нас убивать.
Вот брошены первые связки хвороста под гостевое окно. Из канистр выливается содержимое, следом летят факелы, смола, автомобильные покрышки. Мы просыпаемся от вонючего, удушливого дыма. Хватаем автоматы и палим, ничего не видя и не соображая, прямо в пламя костра. Хаймович кричит, что надо уходить. Я поднимаюсь по лестнице, распахиваю дверь и получаю заряд дроби в грудь. Бах! Бах! Бах! Пять выстрелов сливаются в один. Пятеро стрелков сидят перед дверью с ружьями и встречают меня залпом из пяти стволов. Грудь обжигает нестерпимая боль, и я падаю, раздирая руками кровавые лохмотья на груди. Свет меркнет в моих глазах. И, погружаясь во тьму, я успеваю удивиться тому, что я умер. «Стоп!» – говорю я сам себе. Этого нельзя допустить! И я просыпаюсь в холодном поту и бужу всех.
– Подъем, Хаймович! Косой! Ангел! Подъем! Нас убивать идут!
Подняв людей, рассказав им свои видения, срочно ищу вместе с ними план действий. Хаймович – просто кладезь знаний! Ночь на дворе – хоть глаз выколи. Стреляй хоть застреляйся. Если они факелы потушат, то палить по ним совершенно бесполезно и бессмысленно. И Хаймович предлагает единственно верное решение: самим развести костры, чуть поодаль от дома, чтобы увидеть подходящих гостей.
Так мы и сделали. Один костер запылал чуть поодаль от гостевого окна, чтоб и дым в дом не валил, и видать было. А другой костер развели с обратной стороны дома, у входа. Подходы решили прикрывать сверху, с третьего этажа. Косой с Ангелом следили за входом, а я с Шустрым за гостевым окном. Женщин Хаймович увел в подвал и пристроил в кузне. Мы и деда хотели закрыть в подвале от греха подальше. Но он заявил, что, как Кутузов, сам должен присутствовать при нашем Бородине.
Накидав хлама в костры, притаились, ждем. Косой озирается и нервничает. Костры вот-вот прогорят, а гостей все нет, тогда вся затея насмарку. Стрелять он толком не может. Ствол упер в подоконник. Левая рука на перевязи, которую дед снимать запретил. Надежда только на Мишку и деда. А с другой стороны я с Сережкой. Надежда только на меня, Сережка заряжать бы успевал.
Но они все-таки пришли. Подошли в недоумении к кострам, вглядываясь в темноту. Тут мы им и дали! Мне показалось, что я первой же очередью пятерых свалил. А может, они со страха попадали? За моей спиной ребята тоже дали жару. Патронов у нас немерено. Если б каждый в цель попадал, банду Джокера раз пять уделать могли бы. Противник попрятался, беспорядочно отстреливаясь. Костры затухли. Они рванули вперед в надежде, что невидимы. Но в серой мгле рассвета темные силуэты все же просматривались, и атака захлебнулась.
Прошел день. Бесконечно тягостный и долгий. Заунывно жужжали мухи. Их битком набилось в дом. Они, так же как и мы, тянулись к теплу. Костры разжечь нам не дали. Сережка несколько раз пытался проползти и протащить дровишек, и каждый раз фонтанчик пуль прижимал его к земле. Сердце билось в тревоге, и приходили мысли, что это наш последний день. И оттого казалось обидно, что он такой же, как все предыдущие, мутный, сырой и холодный, и обидно его было проводить не за сковородкой с мясом, не у теплой печки, не в постели с Розой. А сидя у окна, подпирая стену и до боли в глазах всматриваясь в противоположный дом и деревья, за которыми притаились твои враги. И опостылел тебе уже этот дом, и эти деревья с корявыми обожженными ветками. И эти люди, залегшие за стволами деревьев и точно так же проклинающие тебя. Они не давали жизни мне, а я им. Мы лениво перестреливались. Патронов оказалось не так уж и много, как я думал ночью. Однако я не давал подползти им, они не давали уснуть мне.
Я с тревогой думал о наступающей ночи. Темнота скроет их. О том, чтобы развести костры, не могло быть и речи.
А поддерживать их всю ночь мы вообще не сможем. Думали о том, чтобы прорваться с боем. Но это отпадало. У Мишки – нога, у Федора – рука и жена с ребенком. Нам не уйти. От сознания этого становилось мерзко и пакостно на душе, и хотелось завыть, поднимая глаза к небу, как та бездомная собака, жалуясь на свою судьбу. А еще мне хотелось выпрыгнуть из окна и пойти на врага, поливая из автомата от пуза. И хрен с ним, что меня пристрелят, главное, я прихвачу с собой, если повезет, еще дюжину врагов.
И настала ночь, и они поперли. И началась беспорядочная перестрелка. Мы спустились к дедовским дверям и прикрывали уже только их. В гостевое окно влетел факел, и в доме заполыхало. Это было неважно. Женщины были далеко в подвале, и пожар в хате их не коснется. Главное было – не пустить врагов в дом, чтобы в углу у печки, под ковриком, они не нашли вход в подвал…
Мы стреляли и довольно удачно отстреливались, как вдруг я неожиданно получил пулю. Я упал и на какое-то время отключился. Пришел в себя от боли. Смоляная капля обожгла лицо. Было тихо. Пронзительно тихо. Никто не стрелял. Трещал факел, и незнакомое лицо с надменным и брезгливым выражением склонилось надо мной.
– Это и есть Толстый? – спросило оно у кого-то.
– Да, Джокер, это он.
Лицо потеряло ко мне интерес и пропало размытым пятном. Что-то со зрением, подумал я. Да и ноги почему-то не шевелились. Тут кто-то заботливый ткнул в меня ножом, и я умер.
Темнота. «Ну вот, опять?» – подумал я с тоской. Надоело мне умирать, однако.
Я проснулся, тиская под головой дедовский бушлат. Волосы слиплись от пота.
В голове лихорадочно забилась мысль: что делать? Будить всех, жечь костры? Вторую ночь мы всё равно не переживем, это уже проверено. Кем проверено и как? Да мной проверено! Я только что во сне эти варианты прокрутил. Хана по-любому выходит.
Поднялся до бака с водой и, зачерпнув ковшиком, стал глотать холодную и безвкусную дождевую воду. Закряхтел Хаймович:
– Ты чего, Максим?
– Поговорить надо, Хаймович, и срочно.
– Чего случилось?
Тут я ему вкратце и обрисовал ситуацию. Хаймович с интересом выслушал, что-то кумекая про себя, теребя нос и потирая лоб. Идея с кострами ему сразу понравилась. Но, дослушав, чем всё это закончится, он насупился и потрогал мой лоб. Ладошка его оказалась сухой и холодной, а лоб у меня липкий и горячий.
– Я беспокоюсь, Максим, как бы жара у тебя не было. Ну-ка, повернись спиной!
Повернулся. Дед приподнял подол рубахи. Она к спине присохла. В ранках на спине, казалось, бились дополнительные сердца. Маленькие такие сердечки, как у голубя. В каждой ранке по сердечку. Дед рванул рубаху, и я взвыл. По спине сразу горячая струйка побежала.
– Плохо дело, Максим. Нагноение налицо, как говорится. А с антибиотиками у нас проблема. У тебя случайно не бред?
– Хаймович, – облизнул я пересохшие губы, – тут не бред, а вероятный поворот событий. По-любому уходить надо. Сам посуди!
– Чтобы уходить больным, раненым и с детьми, надо знать прежде куда, – назидательно сказал Хаймович.
– Иногда, Моисей Хаймович, нужно просто уйти вовремя, и неважно куда, – выдал Федор, не открывая глаз.
Он тоже толком не спал, рука ныла.
– И с Толстым я согласен, ноги надо делать, и немедленно.
– О, господи, – взмолился Хаймович, – и куда мы пойдем в темноту? Не лучше ли отсидеться? Спустимся все в подвал и сделаем вид, что нас нет дома?
– А ребенок заплачет? И ты выйдешь и скажешь: дорогие бандиты, это не ребенок плакал, вам показалось, нас никого нету дома. А?
Тут, словно услышав нас, заплакал Максимка-младший. Луиза поднялась и, прижав его к груди, стала укачивать, что-то тихо, вполголоса, напевая:
– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…
– Вот уж вечная песня, – тихо проворчал Хаймович, – впитывается с молоком матери, она, наверное, уже в генах прописалась. Я одного не понимаю, лапа призрака, если, конечно, это энергетический призрак, должна быть стерильна. Откуда инфекции взяться, ума не приложу.
– Чего тут непонятного, – сказал Мишка, переворачиваясь с бока на бок. – Толстый спину мыл последний раз когда родился.
– Шутки в сторону, – сказал я, поднимаясь, – я уже чувствую, как они идут, еще чуть-чуть – и будет поздно. Уходить надо, чего время тянуть?
– Еще раз спрашиваю. Куда идти?
– В бункер, больше некуда, – решил я. – Там всё есть, там и поживем какое-то время.
– Резонно, – заметил Хаймович, – Марта, Лена, девушки, поднимайтесь, уходим.
Федор с Мишей были уже на ногах, собирая нехитрый скарб в походные сумки.
– Толстый, а если там рой? – шепотом спросил меня Федор, чтоб не слышали другие.
– Договоримся, – шепотом ответил я.
– Ага, ты матка, а я трутень, – ухмыльнулся Федя. Меж тем женщины затарахтели, собирая котомки и неподъемные рюкзаки.
– Да бросьте вы все, – скривился Косой, – там, куда мы идем, все есть.
На его слова они отреагировали по-своему. Они бросили свои котомки и принялись обсуждать, что именно стоит брать, а что нет. И завалили Федора расспросами. Косой отмахивался от них как мог. За окном послышались звуки приближающихся шагов и голоса.
– Не успели! – крикнул я в отчаянии.
Хаймович без слов откинул половик и открыл тайный вход в подпол.
– Быстро вниз!
Похватав оружие, мы спустились в подвал. Последним спустился я и, прежде чем захлопнуть крышку, успел уловить взметнувшийся жар костра за окном. Пламя взмыло и пробежало по гостевой комнате. Соляра так и шибала в нос.

* * *

– И что теперь?
– Мой дом, моя крепость, – ответил Хаймович, – но если в крепости нет тайного выхода, то она в один момент превращается в мышеловку.
– Куда? – нервно перебил деда Федор.
– За мной пошли, – вздохнул дед.
Он очень переживал, что наверху сейчас горит его сокровище, его бесценная библиотека, которую он столько лет собирал и которой так гордился. Ни одной лишней и ненужной книги. С собой в подвал он успел прихватить Библию, а я зачем-то сгреб военные карты.
– И вот теперь этот тайный выход нам весьма пригодится.
Ржавый пучок железных труб, по которым, по словам Хаймовича, раньше в дом подавалась вода, тепло и уходили фекалии, тянулся вдоль всего подвала и замысловато вилял и разветвлялся, как корни у дерева. Две же толстые трубы – выходили из подвала и вели за пределы дома, пролегая в узком бетонном туннеле. Протиснуться рядом с трубами бочком, согнувшись буквой «Г», чтобы пройти по туннелю, было нам вполне по силам. Только как далеко идет этот туннель? И где заканчиваются трубы? Косой тоже, видимо, вспомнил нору Торка и многозначительно посмотрел на меня. Я пожал плечами. Дороги, которые нас выбирают.
– Так, я первый, за мной Хаймович, следом женщины, замыкающими Мишка и Шустрый. Полезли.
Идти в полусогнутом виде, прижимаясь пузом к трубам, оказалось крайне неудобно: поясница начала ныть и жаловаться на судьбу практически сразу. Хуже всех пришлось Луизе, ей приходилось нести ребенка чуть ли не на вытянутых руках, иначе не протиснуться. Рядом с ней колготился Федя, но толку от него никакого не было, поскольку взять ребенка двумя руками он не мог. На выручку пришли Лена и Марта. Ребенку они не понравились, и он разорался, выдавая нешуточные рулады. Крысы с писком сновали под ногами и нашему появлению явно были не рады. Крики ребенка отзывались эхом, но каким-то ватным эхом, словно придавленным подушкой. На эхо отозвалось кошачье мяуканье. Кошка явно двигалась в нашу сторону.
Сипение и пыхтение сзади глушило все звуки спереди.
– Вот так раком двигаемся, боюсь, потом и не разогнемся, – сказал Мишка, – тут еще Шустрый сзади пристроится норовит.
– Я иногда задумываюсь над природой юмора, – забухтел Хаймович, – и прихожу к выводу, что чем тяжелее жизнь, тем больше люди находят поводов для шуток. Видимо, подсознательно человек, лишенный радостей в жизни, старается компенсировать их отсутствие шутками и смехом. Поскольку это единственно доступные ему положительные эмоции.
В свете факела навстречу нам вылезла кошка и, подняв хвост трубой, вопросительно уставилась на меня. Мол, и какого рожна ты тут забыл?
– Во! Душман, ты как здесь оказался? – опознал я кота.
– Стреляли, – ответил за него Хаймович и неопределенно хмыкнул своим мыслям.
Душмана только тут не хватало, подумал я, представляя, как он сейчас начнет тереться и путаться под ногами. Но он словно угадал мои мысли и пошел первым, словно указывая путь. Впереди явно засвежело. Под ногами захлюпала жижа из прогнивших труб, и ее становилось все больше.
Но вот я ткнулся факелом в насыпь. Дальше хода не было. Туннель был разрушен и засыпан.
Виднелась лишь небольшая нора, сквозь которую и гулял вольный сквозняк. Передав Хаймовичу факел, я, словно крот, начал расширять проход, раскидывая щебенку и куски асфальта в стороны. Сзади пыхтел Федор и скучающе ныл Максим-младший, ему хотелось спать, и он совершенно не понимал, почему его не оставляют в покое.
Наконец я вылез, с наслаждением разогнулся и воткнул факел в сырую расползающуюся под ногами землю. Вдалеке разносились глухие удары. Двери Хаймовича пробовали на крепость. Ветер принес запах гари. Я стоял на краю большой ямы. Когда-то давно в этом месте бомба углубилась в землю метров на пять и потом, конечно, жахнула, раскидав землю вокруг. Так и образовалась эта воронка.
Проспект Ленина был самым широким в городе. На нем мы и очутились, пройдя под землей добрых двести метров. По обе стороны проспекта росли густые заросли шиповника, именно из него Хаймович и варил свой чай. Красных ягод в это время было завались. Но и всяких тварей тут водилось с избытком. Тут днем-то нужен глаз да глаз, а ночью и подавно. Очень бы не хотелось нарваться на вездесущих самоходок, ни днем ни ночью не смыкающих глаз и вечно спешащих куда то. Впрочем, Бог не выдаст, торк не съест.
Именно на проспекте Ленина и стояло заветное здание института, а сам проспект упирался в большое, с размахом построенное здание, в народе называемое Шишкин дом. По легенде, именно в нем сидели правители города. Какая была власть тогда, не знаю. Знамя неопределенной расцветки до сих пор грязной портянкой мотало на ветру. Правители были скучные. Был я в том доме: куча громоздкой мебели, непонятных бумаг, нерабочих аппаратов непонятного назначения, поеденных молью ковров и выцветших портретов со значительными и надменными лицами. Не хуже, чем у Джокера, вспомнилось мне почему-то. Скучный дом. Жратвы там не было совсем. Там даже тараканы брезговали появляться.
Чем питались боссы и на чем они спали, непонятно. Остались, правда, в отдельных кабинетах кожаные холодные диваны и неподъемные кресла, из чего я заключил, что люди тогда были действительно не чета нынешним – богатыри. По крайней мере жопы у них были раза в три шире моей, а что уж тогда говорить про всё остальное? Впрочем, Хаймович говорит, что это был их основной орган. А неважно, что он говорит… Важно сейчас до института добраться тихо, без шума и пыли. Поэтому нужно держаться середины проспекта и приглядывать за кустами. Ощетинившись автоматами, мы двинулись вдоль улицы.

* * *

Проспект был местом оживленным, под кустами шиповника постоянно кто-то сновал туда-сюда.
Писк, визг и шорохи действовали на нервы. Но все же это лучше, чем красться вдоль домов, постоянно ожидая нападения сверху и сзади. Моя система навигации сходила с ума от обилия живности, красными точками скачущей то справа, то слева. В голове стоял гул.
И она отключилась. Я облегченно вздохнул, поскольку от обилия информации шатало меня уже изрядно. Душман тоже вносил свою долю сумятицы, он то пропадал в кустах, гоняясь за живностью, то возникал на пути и трусил перед нами. Вдруг он выгнул спину дугой и зашипел. Страшно и громко. Из кустов вывалился торк. Ох, как некстати!
Прошли мы всего пару километров, выстрелов и погони нам еще не хватало! Я инстинктивно отпрыгнул назад, щелкая затвором, и тут началось. Словно из-под земли возник Призрак ночи и в полной тишине начал кромсать торка когтями. Я только успел крикнуть своим: «Не стрелять!»
Вжик! Вжик! И прямо на моих глазах конечности торка отвалились от туловища. И он остался лежать глупой хитиновой болванкой. Словно сговорившись, из темноты выскочили еще двое, ожесточенно щелкая клешнями. Мы бросились врассыпную. Призрак молниеносно расправился и с ними. И так же внезапно пропал, только Душман сидел перед тушками и облизывал лапу. Матерь Божья! Дружище! Так это ты? Я подхватил кота на руки и готов был затискать насмерть. Спутники мои ничего не поняли.
– Толстый? А что это было?..
– Нашел время кота жамкать…
– Это он – наш спаситель, – ответил я, с сожалением отпуская кота на землю. – Призрак ночи – это и есть наш Душман. Это душа кота торков покромсала.
– Чудны дела Твои, Господи, – с сомнением произнес Хаймович.
– Идем, чего встали, – поморщился Федор.
– Надо же, какая хрень, – Шустрый поднял истекающую соком лапу торка и посмотрел на срез. – Как ножом оттяпали!
– Возьми себе на память, свистульку сделаешь, – похлопал его по плечу Мишка.
Шустрый повел плечом, сбрасывая руку.
– Себе возьми!
– Идем! – гаркнул я. – Максим-младший спать хочет! И почувствовал, как меня словно теплой ладошкой по голове погладило. Луиза.
Я не обернулся и так понял, что это она спасибо сказала. К щекам прилила кровь. Хорошо, что ночь, и никто не увидит мое красное лицо. Господи, подумал я, какое же это все-таки счастье, когда есть женщина, которая тебя любит. Нехороший червячок зависти шевельнулся в сердце. Повезло Косому.
Хаймович как-то на досуге объяснял, почему торки по трое ходят. Из его пояснений я мало что понял. Помню только, что у них есть три пола: он, она и оно. Что такое это «оно», никому неведомо, но для размножения оно позарез нужно. Непонятно, и на других тварей не похоже. Обычно для этого дела двоих хватает.
Впереди замаячили тряпичные развалы. Бывший вещевой рынок. Слева по курсу стоял дом без окон и стен – один каркас из швеллеров и бетонных перекрытий. Конечно, стены там когда-то были. Но были они стеклянными, и поэтому от них мало что осталось. Ветер перебирал сотни, если не тысячи платьев, костюмов, курток и плащей и много еще чего, висевшего на вешалках. Остальное, брошенное на пол и сваленное в кучи, давным-давно изгадили крысы. Да и то, что висело на вешалках, в основном превратилось в рвань. Женщины обожали возиться там часами, выискивая среди этого хлама еще годные для носки вещи. Неимоверные вещи со всяческими вырезами то спереди, то сзади. Из чего я заключал, что время до войны действительно было тяжелое, и на женщинах материал экономили. Хотя простых штанов и рубах там хватало. Одна беда – носились они не долго, зачастую вполне приличные на первый взгляд штаны расползались на второй день. Стоило ими зацепиться за какую-нибудь железяку или просто прыгнуть.
Поймал себя на мысли, что это я специально о всякой чепухе думаю и о городе сам себе рассказываю. Прячусь за пустыми мыслями от главной занозы, засевшей в голове.
Женщина, ребенок. Вот, пожалуй, о чем пора было задумываться. И давно. Я ведь не мальчик, а всё удалью молодецкой хвастаюсь, скачу кузнечиком по домам, о славе легендарного Мухи мечтаю. А мечтал ли сам Муха о славе? Он просто жил и делал то, что подсказывало ему сердце. Просто были у него способности, вот он их и использовал. Я хмыкнул собственным мыслям: до чего просто! И почему я раньше до этого не додумался? Наверное, потому, что жизнь меня толком не била. Ну лишился родителей, но даже толком их не помнил. Прибился к пацанам, таким же сиротам, потом Хаймович меня воспитывал. Все не совсем гладко, но получалось. Вроде все видел в жизни, и смерти навидался всякой. Но такой вот заварухи, как сейчас, никогда не было. Война заставила взглянуть на жизнь иначе. Не просто понять, кто враг, а кто друг. А именно иначе. Понять истинные ценности этой жизни, да и саму цену жизни. Я ведь не ценил жизнь, со смертью играл постоянно. Риск давал остроту восприятия. За кого мне было переживать, кроме своей шкуры? А теперь понял, что умереть очень просто. А вот жить, когда ты не можешь позволить себе умереть, очень и очень не просто.
Жить, чтобы защитить тех, за кого ты в ответе, гораздо тяжелее. Но именно эта ответственность и придает смысл твоей никчемной жизни.
Пока голова ударилась в размышления, ноги донесли меня до перекрестка. Улица Карла Маркса пересекала проспект Ленина. Хаймович как-то показывал мне портрет древнего старика (судя по бороде и кучерявому чубу, своего родственника) по имени Карл Маркс.
Ох и нехорошая улочка! Лучше через Рваный квартал идти, там хоть и руины, но нарваться на крупную неприятность шансов меньше. А здесь же двухэтажные бараки, оббитые плоским шифером, того и гляди завалятся, узкая улочка почти совсем заросла. Из вспученного корнями асфальта пробивались чахлые деревца и кустарники. Нехорошо здесь было не из-за живности. Не было тут живности. Даже воробьи на кустах не сидели. Именно отсутствие тварей и выдавало это место как гиблое, совершенно враждебное самой жизни.
Птицы, пролетая над определенным участком улицы, гибли, деревья сохли, не успев толком вырасти. Человек, пройдя вдоль по улице уж не знаю сколько метров, оставался там навсегда. Только кости белели. И ведь не нападал никто, не было ни плесени, ни лихоманки, ни торков, ни самоходок, ни стаи диких собак. Все живое сторонилось этого участка. Просто впадал там человек в оцепенение, словно статуя стоял. И стоял так, пока не умирал от голода. Лень было куда-то идти и невозможно оттуда выйти. Никто толком не знал, что там происходило.
Хаймович свою теорию выдвинул, когда я рассказал ему, как ворона, пролетая над улицей, вдруг сложила крылья и безвольным камнем упала вниз. Я смотрел на нее и видел по бусинкам глаз, что она еще жива. Она не разбилась. Крылья были неестественно раскинуты. Но она не сделала ни одной попытки трепыхнуться, двинуться с места. Лишь глаза не мигая смотрели на меня. А я стоял метрах в двух от границы проклятого места и смотрел на нее. Хаймович сказал тогда, что по каким-то причинам все живое, попавшее туда, утрачивает самый главный инстинкт – волю к жизни. Оно просто не хочет жить. Ему безразлично, жить или умереть. Вот уж засада, так засада. Иногда замечал кружащих над улочкой ворон. А потом видел, проходя мимо, тушки и перья этих ворон в траве.
Я внутренне напрягся и тормознул, собирая нашу растянувшуюся цепочкой группу. Расслабились все, потому как устали, но пересечь перекресток надо было как можно быстрей и всем вместе. Хорошо хоть идти по самой улочке не надо. Пойти туда меня не заставили бы и под дулом пистолета. Как говорил Косой: «Нема дураков». Душман, шныряющий под ногами, и тот не спешил. Сел на невидимой границе, обмотался хвостом и уставился в нечто невидимое.
Ничего. Как есть ничего и никого сколько-нибудь теплого и опасного я не видел, не чуял, ни обонял, ни осязал. Хаимович тоже наслышан был про сие место и повел носом. Он имел на этот счет свое мнение и любил пояснять другим, но в данный момент от комментариев воздержался. Все собрались, и я, по наитию подхватив кота на руки, вышел на перекресток. Быстро и широко шагая. Душман забеспокоился, вырвался из рук, скачками пересек перекресток наискось. Значит, и нам так, решил я и устремился за ним. Так и прошли. На той стороне стоял Душман, недовольно и обиженно подергивая хвостом. Я повеселел. Да плевать мне на твои обиды, дружище. Главное, с нами ничего не приключилось. А до заветного домика со шпилем осталось всего ничего. Два дня лесом, а там рукой подать.

* * *

Самым тяжелым оказалось не перетаскивать женщин в лифт, хотя попотеть пришлось, не ползти по лестнице с ребенком на руках, дрожа всем телом и боясь причинить ему боль. Не хлопотное и бестолковое обустройство подземелья под жилье, не редкие вылазки с еще более редкой добычей под непрекращающимся дождем. А несусветная скука и тяжесть подземелья. Казалось, вся толща земли невыносимым грузом легла на плечи. Воздух отдавал неистребимой сыростью, плесенью, тленом и еще чем-то неизведанным, но не менее тяжелым и угнетающим. Непрекращающийся шум лопастей незримого вентилятора раздражал до невозможности. Раздражала сырая, не высыхающая толком одежда. Бесконечные хлопоты женщин, мелочные и оттого бессмысленные. Казалось, они сами это понимали и постоянно ссорились по мелочам, вовлекая и нас в свои дрязги. Один Хаймович выпал из жизни. Он уселся в кабинете за изучением найденных документов, словно собирался продолжить свои исследования. И больше ничто его не трогало и не заботило. Одним словом, пустил корни, и выкорчевать его из кабинета можно было, пожалуй, лишь с помощью древней бомбы. Но они, увы, все перевелись, а новые никто не скидывал. Кот Душман, обычно молчаливый, обрел голос и часто жаловался на жизнь и отсутствие мышей, так что доводил нас до белого каления. Но Хаймович, несмотря на уговоры, отпустить его на поверхность не разрешил. В этом вопросе он был непоколебим. Впрочем, кота гладили все кому не лень, и он на время успокаивался и иногда даже мурлыкал, что было совсем в диковинку.
С женщинами Косого я не сошелся. Ни Марта, ни Лена не были в моем вкусе. Эти блеклые голубые глазенки, словно линялое белье на заборе, и бесстыжие зрачки, как пуговки на кальсонах (это я про Марту). Да и я им как-то сразу не приглянулся. Может, еще и поэтому мне было особенно тяжело. Мишка Ангел строил глазки обеим и был несказанно доволен.
А я сдружился с Сережкой Шустрым и всегда брал его наверх. Сережка так же страдал, запертый в четырех стенах. Энергия кипела в нем через край. И он развлекался, как мог. Ну подумаешь, сходит по нужде Мишке в ботинок, пока тот спит. А он спросонья, обуваясь, не сразу поймет. А когда поймет, начинается веселуха под названием «попробуй догони!». И шум, и гам стоит по всему этажу. Потому что не одному Мишке досталось, женщинам он тоже кое-что подложил. И гоняют они его сообща. Впрочем, всем это скоро наскучило. И мы с Сергеем часто уходили на поверхность под предлогом охоты, а на самом деле просто чтобы уйти.
Однажды я забрел с Шустрым в знакомый район. Посмотрел на облупившийся дом с болтающейся на одной петле дверью. Во рту пересохло, учащенно забилось сердце, а душа завыла и заплакала, словно по покойнику. Я не отдавал себе отчета, что делаю, меня словно магнитом потянуло, на ватных ногах вошел в подъезд. Сережка вопросительно уставился на меня. Я кивнул: подожди здесь. Сил говорить не было.
Поднявшись на третий этаж, стукнул в дверь под номером двенадцать. Она как-то сильно отозвалась эхом, от чего стало неуютно, но открылась.

* * *

– Какой же ты!.. – Роза, всё еще плача, но одновременно улыбаясь, стукнула меня маленьким кулачком в грудь. – Не мог хоть весточку подать, что живой!
Я в очередной раз виновато вздохнул.
– Я все по ночам Бога молила, чтоб хоть душу твою на свидание со мной отпустил. А он живой! Не делай так больше! Не хочешь, не приходи. Но скажи, что не хочешь. А так не делай…
Она опять плакала, уткнувшись лицом в мою грудь. А я сидел с дурацкой улыбкой на лице и чувствовал себя если не чурбаном, то тюфяком точно. А еще чувствовал себя большим и толстым, по сравнению с маленькой и худенькой Розой. И я гладил ее по спине и прижимал к себе. А еще я был, наконец, счастлив, осознав, что Роза – это та женщина, которую я любил всю свою жизнь, сам себе боялся признаться, но любил. И она, оказывается, тоже любила меня, но всегда старалась это скрыть.
– Собирайся, Роза, я за тобой, – выпалил я и задержал дыхание в ожидании ее ответа.
Она подняла глаза на меня.
– Куда?
– В одно место. Вместе жить будем.
Вот и всё, подумал я. Вот и сказал самое главное. Роза стушевалась. Пальцы ее мяли край платья. Слезы просохли, и она неожиданно обиделась.
– Зачем я тебе? Я старая, страшная. Да и вообще…
– Не говори глупостей. Я понял, что нужна мне только ты. Давай собирайся.
Она покачала головой, пряча глаза.
– Тебе только так кажется, пройдет время, и ты будешь жалеть о своем решении, а выгнать меня будешь стыдиться, потому что добрый.
Вот уж добрым меня никто никогда не называл.
– Роза, милая… – Нужные слова вдруг разом пропали. – Собирайся и не думай ни о чем. Скоро стемнеет, идти неблизко. Или пошли как есть?
Она опять в молчании замотала головой. Я поймал ее рукой за подбородок и посмотрел в глаза. В них было столько боли, что я задохнулся от нежности и стал поцелуями покрывать ее лицо, бормоча какие-то глупости. И вдруг ощутил нечто – нечто новое, чего не замечал в ней. Какую-то важную и значительную перемену в ее облике, в чувствах, в организме… Внутри нее билось еще одно сердце! И это сердце тянуло ко мне ручонки и говорило: «Папа!» И я сразу нашел те важные и единственно правильные слова, которые отметут все ее аргументы и расставят все по своим местам:
– Собирайся, Роза. Неужели ты думаешь, я допущу, чтобы мой ребенок рос без отца?
Она вздрогнула, как натянутая струна, а глаза широко открылись, и я на миг утонул в этих глазах цвета ночи.
– Откуда ты знаешь?.. Ах, ну да, – опустила глаза на едва заметно округлившийся животик.
– Знаю, Роза, знаю. И не беспокойся, знаю также, что это мой ребенок. Он меня папой назвал.
Закрыв покрасневшее лицо руками, она заговорила:
– Бог мой! Максим, он правда твой, я два года как… От другого я давно бы уже ребенка вытравила. А этого не посмела – в память о тебе. У меня не было, кроме тебя, никого.
– Вот и хорошо, ты меня любишь, я тебя люблю. Чего разговоры разговаривать? Пошли.
И я увлек ее за плечи, поднимая с дивана.
– Где твоя курточка? Вот она, наша курточка, на вешалке.
– Что? Что ты сказал?
Меж тем я надевал на нее куртку. Она вырвала руку из рукава.
– Повтори!
– Люблю я тебя, дурочка.
Дурочка обвила меня руками за шею, и глаза ее засияли.
– Повтори!
– Люблю, и всегда любил, и любить буду.
– Милый мой, глупый мой. Мне никто никогда не говорил таких слов. И ради них, и ради нашего ребенка я пойду с тобой хоть к черту на кулички. Только ты пообещаешь мне, что никогда не перестанешь мне их говорить.
Напустив на себя серьезный вид и выпятив грудь, я ответствовал:
– Обещаю. Гадом буду!
– Собирайся!
Подхватив сумку, стал запихивать в нее всякие тряпки, Роза оживленно мне помогала. Пять секунд – и сумка полная.
– Всё? Ты больше ничего не хочешь взять? Учти, ты сюда не вернешься.
– Вот и замечательно, опостылела мне эта квартира. Гори она синим пламенем!
Я кивнул, и мы вышли за двери. На лестничной площадке, этажом выше, сидел Шустрый и шипел, прикладывая палец к губам. Потихоньку глянув в окно, я лицезрел следующее: у подъезда стояла толпа, человек шесть, что-то оживленно обсуждая. Длинный и нескладный Толик Лентяй размахивал руками и брызгал слюной, отстаивая свои слова:
– Да говорю, это Толстый был! Что я, Толстого не знаю? Сам ты в шары долбишься! Какое на хрен привидение днем? Говорю, видел я, как он с пацаном каким-то проходил!
Положеньице, подумал я, и надо что-то решать срочно, пока они кучкой стоят. Шепнув побледневшей Розе, чтоб здесь подождала, щелкнув затворами, мы скользнули с Шустрым вниз по пролету. Меж тем Толик продолжал:
– Отвечаю, что Толстый! Вон и следы в грязи большие и маленькие. Значит, точно в этот подъезд зашли!
– Это ты не ошибся, Толик! – выкрикнул я, выскочив из подъезда, и дал очередь. С восьми шагов, да по толпе промазать трудно. Следом включился Шустрый, добивая тех, кто не умер сразу. Я подошел к Толику, бурно икающему кровью:
– Это тебе от Андрюхи Ворона, – и пустил пулю ему в лоб. Голова от выстрела подпрыгнула, как мячик на асфальте. Добивать пришлось всех. Странно, но ни в одного я насмерть сразу не попал. Раз, два, три, четыре, пять. А где шестой?
– Где шестой?
– Не знаю, Толстый, не видел. А разве их шесть было?
– Хрен его знает, – засомневался я, – давай трупы в подъезд оттащим, чтоб в глаза не бросались.
Что мы и выполнили. А когда я с перепачканными руками поднялся к Розе, она обняла меня и, положив голову мне на грудь, сказала:
– Толстый, ты зверь! Но я так боюсь тебя потерять.

* * *

Появление Розы в подземелье внесло некоторое оживление в жизнь общины. Женщины восприняли ее в штыки и фыркали с презрением, как дикие кошки. А с Луизой они сблизились легко, словно давние знакомые. Хаймович оживился и стал выспрашивать про ее родственников, но, убедившись, что фамилии она не знает, родителей не помнит, а про родственников вообще ни сном ни духом, отстал, разочарованный. Черноглазая и черноволосая Роза, возможно, и была одних кровей с Хаймовичем, но установить это не удалось. Мишка пытался было высказаться по поводу ее прошлого, но его слова я быстренько затолкал ему назад в глотку. Он обиделся и наябедничал Косому.
Федор явился ко мне, взвинченный и злой. Но я тоже добрым не был.
– Тебе кто право дал моих людей обижать?
– А я, значит, не твой человек? Косой запнулся.
– Слова словами, но зачем руки-то распускать?
– Так доходит быстрее и запоминается лучше. Могу и тебе сказать: Роза – мать моего ребенка, и в обиду ее я никому не дам.
Федя стушевался и похлопал меня по плечу.
– Да не горячись ты, Толстый, всё нормально. Только и я не допущу драк между своими.
– Вот Мишке и скажи, чтоб язык свой придержал.
– Скажу, только и ты, Максим, будь поаккуратнее. Зубы-то зачем выбивать?
– Жали ему зубы, вот и проредил.
Косой хмыкнул и, не убирая руку с плеча, продолжил:
– Пошли обедать, там Хаймович заявление сделать хочет. Что-то интересное рассказать.

* * *

Обед прошел как всегда. Из известных нам уже продуктов состряпали неизвестное блюдо, отдававшее тушенкой, сухариками и прогорклыми чипсами. Благо хоть сдобрено это все было перебродившим соком из бумажных коробок, и настроение окружающих значительно улучшилось. За столом отсутствовал Сережка Шустрый. Он сидел на крыше и развлекался отстрелом голубей из пневматического ружья, чудом оказавшегося в оружейке. Бульон из голубей получался наваристый, но им позволено было питаться только нашей молодой мамаше.
– Значит, так, дорогие мои, – начал, наконец, свою речь Хаймович, промокнув рот полотенцем. – Пришло время вам рассказать, что, собственно, мне удалось выяснить, пока мы тут находились. Опущу подробности опытов, которые тут проводились. Потому что не обладаю в полной мере нужными знаниями, чтобы компетентно их осветить. Скажу вкратце. Здесь проводились эксперименты по созданию препарата, способного если не вылечить человека от всех недугов и приблизить его к бессмертию, то по крайней мере здорово продлить его жизнь. Некоторым из вас это уже и так известно.
Мы с Косым синхронно кивнули, поскольку рты были заняты.
– Препарат этот я сам в свое время принял, и результат, как говорится, налицо. Я жив, совершенно здоров и умирать в ближайшие лет сто не намерен.
При названной цифре все подняли глаза на старика.
– Шучу, конечно. Но относительно здоровья никаких шуток. Но, не это главное. А главное, как я считаю, это некий объект под номером семьдесят восемь сорок четыре. Почему, спросите вы? Ведь препарат находится на четвертом уровне над нами. Да потому, что пройти на тот уровень нет никакой возможности. А интересующий меня объект производил препарат в промышленных масштабах.
– Почему это нет возможности? Хаймович? Ты же знаешь, что я это могу сделать? Я и пароль не забыл: 04061966. Ты мне только скажи, как лекарство выглядит?
– Надо же, – удивился Хаймович. – Хорошая память, Максим. Но помимо защиты, не забывай про рой! А лекарство – это ампулы для инъекций, с тисненой мушкой на…
– С роем он договорится, можешь мне поверить, – вставил Федор.
– Неожиданное предложение, – сказал Хаймович, подперев подбородок рукой и закатив единственный глаз к потолку, словно читая там готовый ответ на вопрос. – Это, конечно, вносит свои коррективы в мои планы, но суть их я все же расскажу до конца. Меня долго мучил вопрос о происхождении той электроэнергии, которой мы с вами пользуемся. Ни один аккумулятор не продержался бы столь значительное время. Энергия идет по кабелям именно объекта № 7844. И можно предположить, что источник ее практически неисчерпаем.
– А вода?
– С водой все проще. Насосы качают ее на месте, из линз грунтовых вод. Затем она, конечно, очищается и хранится в резервуарах пятого уровня. Попадались мне как-то схемы водоснабжения.
Единственное, в чем мы уязвимы, это пропитание. Запасы небезграничны и…
Тут речь Хаймовича была прервана стуком распахнутой настежь двери в столовую.
На пороге стоял, мокрый от дождя, Шустрый с перекошенным лицом:
– Джокер нашел нас!
Мы подскочили, ожидая, что сейчас следом за Сережкой в столовую войдет с наглой улыбкой Джокер. А Шустрый стал быстро и сбивчиво рассказывать. Стрелял он, значит, голубей, а тут вдруг из-за края крыши появляется морда одного из бойцов Джокера. Он ему в лицо и пульнул. Здоровяк, конечно, заорал, но не сорвался, как Шустрый рассчитывал, а быстро запрыгнул на крышу. Следом еще двое появилось. Сережка тогда в лифт заскочил и был таков.
– Ключ! – протянул я руку за своим ключом. Шустрый сунул руку в карман и побледнел.
– Нету, – прошептал он чуть слышно. Но для меня это было грому подобно.
– Быстро все в лифт!
Как ошпаренные, мы похватали оружие и рванули к лифту.

* * *

По пути, пока в голове рисовалась картинка ворвавшихся в бункер бандитов, другая часть мозга сигналила о нестыковке. Какой нестыковке, сразу не сообразил. Лишь стоя у дверей оружейки и шумно отрыгивая тушенкой, я понял, что именно не сходится. Ключ с допуском на одной цепочке. Если б Сережка забыл ключ в дверях наверху, то без допуска он не открыл бы дверь внизу. И наблюдали бы мы сейчас не мокрого от дождя Сережку, а его подгорелую тушку, лежащую в тамбуре. Там ведь всего десять секунд – и защита срабатывает. А как она работает, мне покойный Штырь продемонстрировал, упокой Господи его грешную душу. А если Сергей прошел, значит, ключ он потерял гораздо позже, и искать его надо где-то здесь.
Я прошел вслед за Косым, вырвавшимся вперед, в тамбур, внимательно смотря под ноги. Так и есть! Моя заветная связка валялась на пыльном полу в тамбуре. Вот засранец! Фиг ему больше, а не мои ключи! Федор с Мишкой меж тем открыли двери лифта и, подняв головы, прислушивались к гулким ударам, доносившимся сверху. К нам, по ходу, стучались – грубо и невежливо напрашивались в гости.
– Пойдем, Толстый, откроем, встретим гостей, – нехорошо улыбнулся Косой, снимая автомат с предохранителя.
– Ага! – согласился я.
И лифт натужно заскрипел, поднимая нас на крышу.
– Знаешь, Федя, предложение такое. Поднимаемся и, не дожидаясь пока двери откроются, прошиваем их насквозь вместе с гостями.
– Трусишь? – сплюнул Мишка.
Видать, нашел применение образовавшейся щели на месте отсутствующего зуба.
– Нет. Просто в поддавки с врагами не играю. Лучше так, чем получить порцию дроби в живот. На лохов нечего рассчитывать. Они тоже открытой двери ждать будут.
– Вот я и говорю, трусишь, – с вызовом сказал Мишка. Кличка Ангел ему теперь совсем не подходила. Ну разве бывают ангелы с перекошенной мордой и подбитым глазом?
Совершенно неожиданно Федя отвесил Ангелу подзатыльник.
– Помолчи! Толстый дело говорит.
Не найдя поддержки, Миша заглох. А в душе у него клокотало, ух, как клокотало! Его бы энергию да в мирных целях. А пока он мысленно пинал нас с Косым, и мы жалобно просили пощады. Мне стало так смешно, что я уже хотел рассмеяться. Но тут мы приехали. И, не дожидаясь, пока кабинка доедет до конца, не сговариваясь открыли огонь. Кабинка наполнилась грохотом и гарью. Гильзы застучали по стенам. Снаружи донеслись крики, что уже было неплохо. Когда же двери распахнулись, мы рванули наружу. Косой направо, я налево. Мишка пошел на кувырок прямо. Трах! Бах! Три трупа нам портят утренний пейзаж.
Вооружены они были неплохо. Помимо ружья, два пистолета Джокер им выделил. Да и бугаев выбрал соответствующих, раз хватило у них силенок по внешней стене до крыши добраться.
– Так-так, – сказал Федя, осматривая трупы, – а они знали, куда шли и зачем. Инструмент соответствующий прихватили. Ломик, кувалду.
– Давай их в полет отправим, нечего тут на крыше свалку разводить, – предложил Мишка.
– Раз, два, взяли!
– Хорошо пошел…
– Ага, орел, наверное.
Мишка не удержался и прыснул от этих слов в кулак. Федя морщился. Повязку с дощечками Хаймович уже снял, но травма еще давала о себе знать. А может, задел нечаянно? Поэтому второго клиента оттащили мы с Ангелом вдвоем. Третий еще дышал. Его мы зацепили первым. Потому что, когда двери открылись, он уже отдыхал. Теперь он часто и неровно дышал.
– Кто навел? – спросил Косой, наклонившись к нему.
– Дюбель. Он… Толстого с пацаном видел…
– Когда? – нахмурился я.
– Третьего дня, когда ты за бабой приходил и наших пострелял…
– Проследил?
– А…
Он затих и больше ничего не скажет, а нам больше ничего и не нужно. Вот же гад, подумал я про Дюбеля. Два раза, выходит, его помиловал? Значит, был шестой! Он был шестым и в суматохе смылся. Ну повезло, выжил, так нет же, надо проследить и доложить. Преданный пес Джокера! «Тьфу!» – сплюнул я в сердцах. Нельзя! Никогда нельзя проявлять к врагу милосердие, если не хочешь удара в спину. Добить, чтоб не мучился, единственное добро, на которое враг может рассчитывать.
Прибравшись на крыше, мы вернулись к своим. Нельзя сказать, что аппетит испортился, но на еду не тянуло, слишком взбудоражены были, однако Хаймович потащил всех в столовую, чтобы продолжить прерванный разговор.
– Я долго готовился к этому разговору, – Хаймович окинул всех орлиным оком, – долго собирал все за и против, подбирал аргументы. А сегодня вы увидели главный аргумент. Джокер никогда не оставит нас в покое. И если мы хотим выжить, мы должны уйти…
– Куда? – с тоской в голосе спросила Лена. Хаймович потупил взор, пошевелил губами и наконец брякнул:
– В лес!
– Ой, мама! – поочередно воскликнули женщины. Затаив дыхание, я ждал именно такого расклада. Хаймович скорее умрет, но на объект № 7844 обязательно попадет. Любопытство глодало его, как собака кость. А женщины подняли вой, перебивая друг друга, засыпали деда вопросами:
– Там же мутанты?
– Куда в холод? Под открытым небом спать?
– Да мы по дороге помрем!
– Зверье нас в лесу съест!
Косой остановил их, подняв руку, он хотел что-то сказать, но его опередила Луиза:
– С малым ребенком я никуда не пойду. Развернулась, давая понять, что другого решения не будет, и молча вышла.
Косой, словно переняв манеру Хаймовича, предварительно пошамкал губами и сказал:
– Я считаю, уходить сейчас действительно не время, постараемся продержаться до весны.
Посчитав в уме, я выразил свое мнение:
– А весной у меня ребенок будет…
Косой странно посмотрел на меня, но, на свое счастье, не только не сказал, но даже не подумал, что ребенок Розы может быть совсем не моим. Кулаки чесаться перестали, и я расслабился. Хаймович заговорщически подмигнул и пожал плечами, мол, еще не всё потеряно, и к разговору мы еще вернемся.
– Я вот что подумал, Хаймович, – продолжил Федор, – ты как-то говорил, что «Кордом» на крыше машина управляет?
– Конечно.
– А не мог бы ты ее переделать, чтоб он не только по крупной дичи стрелял, а и по той, что поменьше, по человеку например?
– Мысль неплохая, стоит попробовать разобраться. Пожалуй, этим я сейчас и займусь.
И Хаймович, окрыленный новой идеей, поспешил в комнату охраны. Население мужского пола поплелось за ним. Хотя, чем мы ему могли помочь, совершенно не представляю.
Так и оказалось. Стоять и смотреть, как Хаймович стучит пальцами по доске с кнопками, ругаясь неизвестными словами, оказалось не таким уж и интересным занятием. Федор откровенно зевал, Мишка уныло шарился по полкам в поисках еще не найденного оружия. Нашел за кем проверять! После Косого мышь крошки не найдет и с тоски повесится. Дверь в тамбуре мы закрыли при помощи кнопки «закр.», которую Федор обнаружил в первый раз. О чем он уже всем поведал, и не раз, намекая, что, может, проще испытать кнопки по одной и найти нужную, чтоб на людей пулемет реагировал, чем так долго и бестолково стучать по всем. На что Хаймович обиделся и обозвал Федю профаном, а еще предложил ему сбегать на крышу и помахать руками перед пулеметом, а мы тут кнопки понажимаем, авось сработает. Федор от заманчивого предложения отказался и поспешил за детьми присматривать, словно у него их там куча. А я очень кстати вспомнил о том, что меня ждет Роза. Один Мишка никуда не торопился и завалился спать на кожаном диване в углу.

* * *

Хорошо. Как все-таки хорошо!.. Несмотря на скрипучий и холодный диван, кафельные, совсем не спальные стены. Лежать вот так, болтать ни о чем. Предаваться мечтаниям и воспоминаниям. Моя голова покоилась на ее коленях, и она запустила пальцы, расчесывая мои непокорные волосы. Оброс я. Вроде совсем недавно дед прошелся ножницами и ручной машинкой, скашивая густые волосы по привычке, во избежание появления насекомых, ан нет – уже оброс. Да и щетинистый подбородок исколол Розу. От чего кожа у нее покраснела и теперь чесалась.
– Ты знаешь, Толстый, ты ведь теперь легенда.
– Да ну?
– После того как ты украл женщин у Джокера, стали поговаривать, что ты, как Муха, научился летать.
– Знаю, откуда ветер дует. Я ведь там познакомился с одной.
– С кем это?
Пальцы слегка вцепились в волосы.
– Как же ее… дай бог памяти… А! Юля, дочь Джокера. Я ей как Муха представился, когда в окно влез.
– Бедный Джокер.
– Чего это он бедный?
– А ты не знаешь? У него ведь пять дочерей и ни одного сына.
– А…
– А я тебе сына рожу, такого же маленького, толстого карапуза. И буду его сильно-сильно любить.
– Я тоже, – сказал я после паузы, – только у нас дочь будет.
Пальцы в волосах замерли.
– ?..
– Да пошутил я, пол еще не определить.
– Скажи, Максим, а как давно ты мысли людей чувствуешь?
– Не так чтобы очень… и не всегда.
– А ты всех видишь?
– Нет, иногда человек закроется, и ничего не вижу – так, общий эмоциональный фон.
– А о чем я сейчас думаю?
– Сейчас нос откушу, чтоб фигню всякую не думала!
– Только не нос! Нос у меня больное место!
– А это мы сейчас проверим. Так мы время и скоротали.
Разбудил нас какой-то посторонний звук. Я спросонья сразу и не понял, подумал, собака воет, как-то заунывно и на одном дыхании. Это ж какая у нее дыхалка? Но выла не собака, а нечто механическое, бездушное и весьма тревожное. Сирена, мать ее! Впопыхах надеваю штаны и бегу к комнате охраны. Вижу, что опоздал, сирена уже заткнулась, перед дверью маячат Хаймович, Мишка, Федор и Шустрик. Ёк-макарёк! В кои-то веки пропустил событие! Но я и живу дальше остальных.
– Угроза проникновения устранена, – сказал знакомый мертвецкий голос и замолк.
Вот оно что! А я, грешным делом, подумал, что это Хаймович чего наколдовал.
– Пошли спать, Толстый, – сказал Федя, – тут и без нас говорилка управилась. Отключил бы ты, Хаймович, этот вой, а то всю ночь, чую, поднимать будет.
– Чего случилось-то?
– Защита сработала. Два обугленных трупа в тамбуре, – жизнерадостно махнул головой Мишка, видать, зрелище вселило в него уверенность в нашей безопасности. – Иди, глянь.
– Сам тамбур открывать не советую, – сказал мрачно Хаймович, – на мониторе можешь посмотреть.
– А кто это был? – спросил Шустрый. – Интересно же посмотреть?
– Этого, Сережка, уже никто не узнает, – сказал я, положив руку ему на плечо. – По жареному мясу облик не определишь. Давай спать пойдем, нечего тут делать. А все-таки, Хаймович. Вой отключить можно?
– Можно. На сервере, если под администратором зайти. А здесь только юзерский комп стоит.
– Переведи? – попросил Федя, отчаянно зевая.
– Можно, только управление идет со второго этажа, там, где Максим защиту снимал.
– Ясно, – кивнул я. – А здесь для красоты поставили?
– Нет. Скорее для контроля и связи с охраной.
– Скучно.
– Вы не беспокойтесь, ребята, – сказал дед, – я всё равно в комнате охраны ночую, если что, вас разбужу.
Мы кивнули и разбрелись по комнатам.

* * *

– В темном густом лесу водятся нетопыри, днем они спят в глубоких и темных пещерах. А ночью вылетают на охоту и страшно кричат и ухают, выискивая себе добычу.
– Ухают совы и филины, а нетопыри пищат, – вставил я.
– Разве? Ну пищат, – не смутилась Роза, продолжая рассказывать. – Как увидят человека, набрасываются на него стаей и пьют кровь, пока он не упадет на землю бездыханным и сухим трупом.
– Ага, а человек тот должен быть полным лохом, стоять и бояться пошевелиться, чтоб не мешать им кровь пить? – фыркнул я. – У него, значит, не только рук и ног нет, но и мозгов?
– Какой ты неверующий! Это же все легенды!
– Не неверующий, а как его… – Я пощелкал пальцами, подбирая слово: – реалист! Не легенды, а сказки для маленьких, и то в лучшем случае, а в худшем – просто бабские сплетни.
– Я, значит, сплетница и баба?
– Ну не мужик же?
– Ну знаешь!..
– Знаю-знаю, моя сладкая…
– Хватит… перестань… что ты делаешь?
– Ищу. А вдруг ты мужик?
И она растаяла и рассмеялась. Мне сразу стало легче. Почему-то не могу выносить, когда она обижается, и сразу пытаюсь это исправить. Я многое могу перенести в этой жизни: холод, грязь, голод, комаров и бессонные ночи, изнурительные подъемы и падения, поломанные ребра и пальцы, прокушенные ноги. Вот только ее недовольства не переношу – ни грамма, ни минуты, ни секунды. Отчего так? Спрашиваю я сам себя и не нахожу ответа.
– На чем я остановилась?
– На нетопырях.
– Ага… А в темном лесу посередине стоит гнилое болото. Кто ступит в него ногой, того засасывает бездонная трясина. Или гигантский змей выползает из него и хватает одинокого путника. Топит его в болоте, а потом ест.
– А чего сразу не ест – брезгует? Ждет, когда тот в воде отмоется?
– Точно! Если это будешь ты, он недели две тебя вымачивать будет.
– Если это буду я, он сдохнет, и к болоту этому никто года два подойти не сможет.
– Максим, что ты меня всё время перебиваешь? Сам просил рассказать всё, что вспомню о лесе, и сам всё время перебиваешь?
– Да нет, просто мне смешно. Нам, оказывается, о лесе ничего не известно, кроме детских сказок. А лес, он же не где-то неведомо где. А сразу за слободкой начинается. А мы как-то умудрялись столько времени его не замечать? Точнее, сторонились. Зверье оттуда часто приходит. Зайцев вон сколько появилось! Осенью медведь даже забрел.
– Мы не отгородились от леса, мы просто боимся о нем знать. Делать вид, что он далеко, проще и спокойней, – Роза посерьезнела. – Хорошо, буду рассказывать только то, что доподлинно известно. А известно следующее. Группа Федьки Бешеного ушла в лес лет пять назад. Через год вернулся один Коля Алкаш. Прозвище это он получил уже после того, как вернулся, потому как говорить толком не мог и шатался как пьяный. Что с остальными случилось, неизвестно. Впрочем, пошатался Колька недолго, торки его съели.
Пятнадцать лет назад, ну это, судя по слухам, известный тогда… ммм… имя не помню, но кличка была Инженер, старый, типа Хаймовича, увел своих. Вооружены они были отменно, он то ли воинский склад какой нашел, то ли склад охранников. Но, так или иначе, ушли они, вооруженные до зубов. Говорят, даже у детей было оружие. Ушли они на 42-й разъезд, там, по слухам, косули развелись и кабанчики дикие встречались. Их поселение лет за пять расширилось и процветало. Потом они снялись и ушли куда-то. Никто не знает куда, но говорят, что нашли место получше.
Три года назад Вася Маленький, ну знаешь, из этих, убогих? Тоже ушел со своими людьми за слободку. Далеко в лес они не подались, заняли пустующие дома в селе Мыски. Говорят, жизнь у них пошла – не жизнь, а благодать. Часто появлялись гонцы с товаром: то с травой съедобной, то с плодами, свекла там, картошка, яблоки. Товар они меняли у Джокера на разные железки, впрочем, ты знаешь. Хаймович с ними тоже торговался.
Я кивнул.
– А на что вы менялись?
– Наконечники для копий, ножи длинные заказывали.
– И чем дело кончилось, знаешь?
– Знаю. Гонцы вдруг приходить перестали. И мы с Косым решили их проведать. Зашли в деревню. Тишь и, как ты говоришь, благодать. Только пусто. Ни единого живого человека.
Впрочем, мертвых мы тоже не нашли. Продукты там на столах лежали, тряпки на веревке сушатся. А нет никого. Даже задрипанной собачонки не встретили. Они там собак для охраны развели, приручили. Кошки и той ни одной не видели. Такое ощущение, что сбежали они, всё побросав. А может, и не сбежали, непонятно это всё… Джокер после этого отрядил своих людей за продуктами, там много чего росло – как не затариться, раз такой случай выпал, – десять человек ушли и не вернулись. С тех пор туда никто носа даже не сунет.
– Вот! И ты с Хаймовичем хочешь туда народ вести?
– Нет. В другую сторону, где находится объект № 7844, там озеро. Там жилье должно быть надежное, как здесь. И свет, и вода всегда будут.
– Ой ли?..
– Неделю назад, расскажи я тебе про это место, ты бы не поверила. Ни про свет с водой, ни про продукты такие. Но место это существует, независимо от тебя и твоего суждения о нем. И это называется объективная реальность.
– Знаешь, Максим, – Роза покосилась на меня. – Я иногда тебя не понимаю. Такое ощущение, что это не ты говоришь, а Хаймович из тебя вещает.
– С кем поведешься, от того и наберешься. А чего здесь плохого? – пожал я плечами.
– Может, и ничего, – Роза зябко поежилась, – но как-то странно. Говори лучше своими словами, так у тебя лучше получается.
– Ладно. Постараюсь. А что нам еще известно? Эти истории я тоже помню.
– А про Урюпинку слышал?
– Это где мутантов видели?
– Да. Говорят, совершенно дикие. Волосы до пояса, сами все, как собаки, шерстью заросшие.
– Не повстречай я недавно одного заросшего по самые глаза, а другого – карлика с тремя глазами, я бы тебе не поверил, но кто его знает…
– А что ж ты мне про них не рассказывал? Ну-ка, давай колись, что да где?
И Роза принялась меня расспрашивать на сей предмет. А я без обиняков ей всё и поведал.
– Ну вот! А еще говорит, что тут место безопасное. Тут такие монстры водятся! Рассказал мне на ночь глядя, да я теперь глаз не сомкну!
– А ты прижмись ко мне и спи.
– Если я прижмусь, ты вообще спать не дашь.
– Да ладно, что я, зверь, что ли, какой? Не боись, не обижу! Веки сами собой смежились, и мы уснули.

* * *

Снилось мне, как по звериной тропе, между зарослей густого подлеска, бегут двое.
Нет, пожалуй, трое. Только третий как бы не с ними, а следит за первыми двумя. Бегут легко, едва касаясь ногами земли, ни ветка не хрустнет, ни листва не зашуршит. От обилия зелени рябило в глазах. Какие-то деревья я узнавал, какие-то нет. Хотя это было не важно. Важно было то, куда бежали незнакомцы. Заросшие шерстью, как мне показалось сначала, с длинными волосами, собранными в хвосты на затылках, и окладистыми бородами. Странно, но старыми они не были. Чего так заросли, непонятно. Приглядевшись к ним во сне, я внезапно понял, что они мои ровесники, и не шерсть это вовсе, а шитая из шкур одежда, одетая мехом наружу. На ногах кожаные штаны и мягкие кожаные сапоги с острыми носами. За плечами болтались луки с колчанами, какие я видел у людей Васьки Маленького. Но те сроду в шкуры не рядились. Незнакомцы же перешли на шаг и не спеша подходили к чему-то очень важному, и от сознания этой важности у меня стремительно забилось сердце. Я стал внимательно вглядываться в то, что было перед ними. Но чем сильнее я всматривался, тем мутнее и расплывчатей становилось изображение.
Я закусил губу и увидел забор из густой колючей проволоки и табличку с какой-то надписью. Но как ни старался, прочитать не смог. Незнакомцы же водили пальцами по буквам и шевелили губами, силясь прочитать. Грамотные, удивился я. И, в отчаянии отворачиваясь от них, краем глаза, мельком, вдруг сразу прочитал надпись: «Объект охраняется. Вход строго воспрещен». Ну и чего тут важного, разочарованно подумал я и проснулся.
Все так же тускло горели лампы за матовым стеклом. Розы не было. Это, оказывается, бушлат я приобнял, который служил нам вместо подушки. Какие все-таки были мягкие у Хаймовича подушки – как сон. Сколько раз я проваливался на них в небытие и видел чудесные воздушные сны. Редко, правда, видел, в основном спал как бревно.

* * *

Светало. Руслан видел это через забор ресниц. Как всё явственней проявляется серое пятно дупла. Вот уже стали различимы потертые, отполированные со временем края входа. Засеребрилась паутина, сотканная за ночь неутомимым ткачом. Хорошо. Полезный сосед с ним живет, стережет его сон от кровососов. Правда, подрос он за последнее время до размеров ладони, чем внушал уважение, но и некоторые опасения, что однажды, проголодавшись, не удовольствуется одними мелкими кровососами. Зашуршала кора.
Ябеда в гости ползет, вяло подумал Руслан, непроизвольно положив руку на нож. В дупле появилась взлохмаченная голова гостя. Соломенная копна волос, надутые губы и вечно обиженный взгляд – вот и весь Ябеда.
– Руслан, эта… – шмыгнул носом Ябеда. Не насморк у него, унюхать пытается, есть ли что съестное, определил Руслан.
– Ну?
– Эта… значит, Лис просил передать, что на охоту идет, за болота. Мол, если хочешь с ним, он на развилке ждать будет.
– Когда?
– Да щас идет. Вот. Эта… на зубок дай перекусить, – Ябеда выразительно шмыгнул носом.
– Тебя кто послал? – вздохнул Руслан. – Лис? Вот Лис пусть и кормит.
Глаза Ябеды наполнились влагой, а губы поджались. Руслан вздохнул и, вынув из потайного загашника кусочек сушеного барсучьего жира, протянул под нос Ябеде.
Вот Лис, стервец, в хозяина играет, а он должен за него рассчитываться. Грех это – обижать убогого, его лес и болото милуют, а люди тем паче должны. Хотя толку от него никакого.
Сало мигом перекочевало за щеку, от чего Ябеда стал похож на обиженного судьбой хомяка. Хомяк тут же пропал, мягко спрыгнул на землю и стремительно зашуршал листвой прочь. Руслан следом выбрался из дупла и, прихватив спрятанный на ветке лук с туго набитым колчаном, спустился следом. На развилке тропинок стоял Лис и откровенно маялся дурью. Мелкими камешками кидался в сонных после прохладной ночи лягушек.
– Здрав буде, хозяин, – приветствовал его Руслан.
– Сам такой, – улыбнулся Лис.
– Куда зовешь прогуляться?
– Да есть у меня одна мыслишка, – замялся Лис.
– Не томи, есть дело – выкладывай, нет – разбежимся. У меня своих задумок хватает.
– Руслан, ты у нас один грамотный. Есть одна находка. Пока никому не говорил, треба тебе показать и посоветоваться. Лучше сам увидишь, чем на пальцах тебе объяснять.
– Лады. Куда двинем?
– По тропе, вдоль болота, а там свернем на север. Часа два бодрой рысью.
И они двинули, неспешно, но постепенно наращивая темп. Руслан бежал чуть позади, оглядываясь и примечая всё по сторонам. Вот лось недавно прошел, ветка сломана, высок сохатый, там свинья с подсвинками камыш грызла, вон как острыми копытцами земля истоптана. А тут не иначе как змей прополз, тяжелый, сытый, толщиной с бабью ляжку. Хана пришла подсвинкам, если не самой свинье. То ли роса, то ли капли вчерашнего дождя скатились за шиворот, охлаждая разгоряченное тело. Следы явно вели в сторону озера.
Скоро икромет, вяло подумал Руслан, жирные лоснящиеся выгучи спустятся к озеру, и община, вооружившись острогами, встретит их в мелких заливах. Они будут изворачиваться, отпрыгивать, упираясь в илистое дно мощными лапами, поднимая брызги и муть. Но именно в мутной воде они перестают видеть охотников, а их торчащие на поверхности гребни станут приметными мишенями. Крупные, как костяника, икринки заготовят впрок, так что хватит до следующего икромета.
Бег продолжался. Обогнув озеро по дуге, Руслан с Лисом вплотную приблизились к чертову полю. Чертово поле было давно известно, и зверь и человек обходили его стороной. Немало там людей сгинуло. А губило всех любопытство. Посреди поля виднелись некие строения, по виду людские, но глупые. Какой дурень будет из камня жилье делать? Жить в этой холодине только зверь может, но зверь не строит, а роет норы. Птицы гнезда из веточек вьют. Так и предок завещал: «Будьте как птицы небесные». С тех пор семейные строят свои гнезда из стволов деревьев, плотно подгоняя одно к другому и проконопачивая мхом. А холостые да ленивые в дуплах ютятся.
– За каким лешим ты меня сюда привел? – спросил Руслан. – Что я, поля не видел?
– Подожди! Сейчас будем на месте, – ответил Лис.
У края поля в зарослях колючего шиповника они и остановились. Шиповник был смят, и из него выглядывал каменный столб с колючей проволокой. На проволоке, натянутой от этого столба и ведущей куда-то в густые заросли, висел железный ржавый лист с какими-то знаками.
– Вот! – гордо объявил Лис.
– Чего вот?
– Читай!
– О…б. е…кт охр. тся. Вход с… го… ос… щен.
– Чего?
– Глупость какая-то получается.
– Да говори, что написано! Глупость не глупость, – нетерпеливо восклицал Лис.
– Написано, что шиповник охраняется, входить нельзя. Да кому он нужен? Его кругом полно. Прикинь! И лезть в него нельзя! Ну не глупость, а?! Колючку колючкой огородили! – фыркнул возмущенный до глубины души Руслан.
– Непонятно, – недоверчиво уставился на надпись Лис, – если для дурней каких написали, так дурни читать-то не умеют. Может, что другое имели в виду? Или не про шиповник написано?
– А ты тут что-то другое видишь?
– Ну, может, было?
– Может. Только теперь нет. Лис, я из-за твоей чепухи полдня потерял!
– А то тебя дома дети малые ждут?
– Ну не ждут, так что, теперь просто так по лесу болтаться, что ли?
– Да ладно тебе…
– Тихо! – поднял вверх руку Руслан. И тут же стремительно бросился за кусты, сцепившись с неизвестным.
Они выкатились из кустов. Руслан сидел верхом на незнакомце и уже занес выхваченный из сапога нож, как вдруг, вглядевшись, остановился. Резко поднялся с поверженного врага и сплюнул. Незнакомец жалобно хныкал.
– Ябеда? – узнал хныкающее создание Лис. – Ты как здесь оказался?
– Я… ме… бе… Плохой Руслан, и Лис плохой… а-а-а-а! – разрыдался Ябеда.
– Чуть не взял грех на душу, – сумрачно сказал Руслан, пряча нож за голенище.
– Н-да, – кивнул Лис, – человека убить – смертный грех. Как ты мог на человека замахнуться?
– Да я думал, что не человек это вовсе…
– А кто?
– Помнишь предсказание слепого Ивана: «Придут из каменного леса выродки, по виду люди, а на деле звери алчущие. И не будет пощады ни стару ни младу». И приходили не раз…
– Да то когда было? Лет сто назад. Они, поди, вымерли все в своем лесу каменном. Чем им там питаться, акромя камней?
– «Сердца их каменные, не знающие ни любви, ни сострадания, о себе лишь помышляющие и себя любящие».
– Во! Так и пошел по-книжному чесать, – поморщился Лис.
– Я тебе, неучу, просто напоминаю писания предков. «Знающий и умеющий, поделись с незнающим, чтоб стал он умеющим. Не давай голодному зайца, а дай ему петлю и научи ставить».
– Вот и ладненько, – усмехнулся Лис, доставая из сумы кусок вареной оленины. – Я поем, а ты иди петли ставь, можешь по дороге грибов пожевать.
– Э, нет! – усмехнулся, в свою очередь, Руслан, помахав указательным пальцем. – «С другом, идущим с тобой, дели последнюю кроху».
– Да поделюсь, я ж не крохобор. И Ябеде надо дать, а то он уже весь в соплях запутался.
Ябеда, услышав свое имя, не переставая жалиться, мигом подобрался к соплеменникам.

* * *

Толковище продолжалось уже бог знает сколько времени. Косой охрип, Хаймович хекал, Ангел закатывал в изнеможении свои ангельские глаза. Мне уже было, честно говоря, наплевать на решение большинства. Я знал, что надо выжить, и четко знал, что выживу и вытащу всех, кого смогу, при любом решении.
Суть проблемы сводилась к следующему. Два погорельца в тамбуре только успели освободить теплое местечко, как его заняли еще двое. Можно было, конечно, наплевать на гостей, знай оттаскивай, пока у Джокера бойцы не кончатся. Но, во-первых, лифт наш был грубо взломан, и гостей можно было ждать в любую минуту. А во-вторых, когда мы провожали жмуриков с крыши в последний путь, то обнаружили весьма неприятное обстоятельство: за домом следили. Кто и сколько их, было непонятно, но в соседнем доме горел костер, следовательно, обосновались они тут надолго. Значит, о простой вылазке на охоту можно забыть. Пробиваться придется с боем.
На это тоже можно было не обращать внимания, продукты у нас были, и без охоты мы могли обойтись. Но в целом обстановка складывалась нервная. Хаймович при помощи женщин перебрал и пересчитал продукты. Еды хватало, ее было не так чтоб очень много, но и не мало. Месяца два мы могли продержаться, а потом? Вот вокруг этого потом битый час мы и вели разговор. Косой предлагал прожить эти два месяца, а потом решать. Хаймович предлагал уходить немедленно. Мишка держался мнения, что уходить надо, как продукты станут кончаться.
И тут громыхнуло! Еще как громыхнуло! С потолка посыпалась известка. Заорала сирена. Младший Максимка вторил ей через стенку в соседней комнате. Мы рванули к лифту. Там полыхало. Удушливый дым пополз было по коридору, но опомнился и вернулся назад. Хорошо, что шахта лифта сработала как дымоход в печке, дым вытягивало наверх. Но не было больше нашего лифта, и второй двери тоже не было. Рваные куски железа раскидало по всему коридору. В самом лифте горела куча автомобильных покрышек. Все кричали, но никто никого не слышал. Пронзительный вой сирены заглушал всех. Хаймович вытащил из бытовки красный баллон и стал им стучать об пол, пока из баллона не полилась тонкая струйка, которая тут же кончилась. Тогда он бросил баллон в пожарище и начал орать, перекрывая сирену:
– Что стоите, остолопы, мать вашу! Воды! Воды быстрей!!!
Мы сразу опомнились и начали таскать воду. Неблагодарное это занятие, скажу я вам, таскать воду в чем придется. Мы здорово угорели, а покрышки сдаваться не хотели. Чую, что не обошлось тут без солярки и бензина. Но взрыв произошел не из-за них, было тут что-то посерьезнее. Граната, и может быть, не одна. Через какое-то время пламя все же затухло, вентиляция разогнала остатки дыма. Оставалась сирена, от воя которой мы уже оглохли. Проблему с ее отключением Хаймович решил просто: выдернул провода к едрене-фене.
В наступившей оглушительной тишине Федор откашлялся и сказал:
– Ну вот, а ты говорил, что отключить нельзя. Хаймович обессиленно кивнул головой.
– Зря я тебя не послушался. Уходить надо было.
Старый на признание Феди не отреагировал, словно задумавшись о чем-то. Мишка вопросительно и потерянно уставился на Хаймовича. Вокруг глаз у него размазалась сажа, видимо, пока глаза от дыма тер, и теперь он очень походил на перепуганную насмерть сову.
Лифта больше не было и выхода тоже. Перепуганные женщины стояли в сторонке, все еще не выпуская из рук разномастные емкости для воды. Обессиленные, мы опустились на пол. Роза подошла и села рядом со мной. Мне стало легче, словно силы прибавилось. Только Луизы не было, она безуспешно баюкала ребенка в своей комнате. Горластый пацан, подумал я, вслушиваясь в доносящиеся крики.
– Дядя Хаймович, что делать-то будем? – прервал затянувшееся молчание Шустрый.
– Не знаю… – тяжело выдавил из себя Хаймович. – Мне всегда не нравились крепости без потайного выхода. Они быстро превращаются в мышеловки.
– А что это рвануло – граната?
– Похоже на взрывчатку, но, где ее Джокер взял, да еще в таком количестве, не знаю. Да, наверное, уже и не узнаю.
– Брось ты это, – закашлялся Федор, – никто не умер, и выход есть. Забыл, что ли?
– Это какой выход? – оживился Мишка, крутя головой. Бросая взгляд то на Хаймовича, то на Косого. Точно, сова!
– Есть, – кивнул Федор, – но он тебе не понравится. Нора торка.
– Да вы что, сдурели?!
– Федор прав, это наше единственное спасение, и медлить не стоит. Сегодня надо собрать припасы, а завтра постараться попасть на второй этаж, или даже сегодня. Ты как, Максим?
– Да хоть сейчас, – ответил я, с трудом ворочая языком в пересохшем рту. – Ночевать здесь я не собираюсь. Спустятся они сюда вряд ли, но скинуть еще что-нибудь могут. Давайте, девоньки, собирайте вещи, уходим на другой этаж.

* * *

Лис нагнулся, всматриваясь в след, четко отпечатавшийся на сырой земле.
– Волк, матерый, тяжелый…
Руслан бросил взгляд мельком и потянул из-за спины стрелу из колчана.
– Это не волк.
– Ты думаешь?
– Не думаю – уверен.
– Ворлок?
– Не поминай проклятых и смотри в оба.
– Думаешь, рядом?
– А ты сам слепой? Даже Ябеда к нам жмется, чует. Охотники двинулись дальше по тропе, продолжая разговор и держа луки наготове.
– Ябеда к нему близок. У него звериное чутье.
– А у тебя, ты же Лис?!
– Ну мало ли, – смутился Лис. – В детстве шалил. Давно уже не пользуюсь.
– А курятник Васин кто навещал?
– Да не я это, Богом клянусь!
– Однако имя человеческое до сих пор не заслужил.
– Ты меня не попрекай, сам не пробовал никогда, не знаешь, какой соблазн.
– И знать не хочу! Чтоб чувства человеческие иметь, нужно в облике человека и оставаться, иначе растеряешь всё и себя потеряешь навек. Ворлоки могут назад вернуться, но говорить и думать по-людски уже не способны.
– Зато им охотиться проще, – вздохнул Лис.
– Вот! Вот с этого все и началось! Охотиться проще, непогоду проще переносить, дома строить не надо. Да и вообще, проще быть зверем, чем человеком.
– Да что ты завелся-то так? Не собираюсь я перекидываться.
– О тебе, дурне, забочусь, пора тебе на совете имя давать да крестить или ты до старости в бобылях бегать будешь?
– У тебя имя есть, а толку-то? Зазноба твоя к другому ушла, – съязвил Лис и замолк, понимая, что ляпнул лишнее.
Руслан нахмурился и замолчал. И в полном молчании они пошли дальше. Лис заюлил, пытаясь извиниться, пару раз начинал разговор сам, но всякий раз натыкался на стену молчания и отстал от Руслана. Ябеда неотступно следовал за своими спутниками, крутил головой во все стороны, словно чувствуя некую незримую опасность.
Вдруг Руслан вскинул лук, и его рука замелькала, посылая одну стрелу за другой. Стрелы пропели, и в густом подлеске что-то тяжело рухнуло, ломая ветки и обсыпая листву.
– Что? Кто там? – спросил Лис.
Руслан в очередной раз его не услышал и зашагал к цели. Олень, хороший рогач лет пяти, навскидку определил Лис, подойдя следом за Русланом.
– Чего стоишь? – промолвил наконец тот. – Бери нож, свежевать помогай!
Лис обрадованно засучил рукава и принялся помогать.
– Две ляжки мне, две тебе, а Ябеде ребра с позвонком.
– Скор ты на дележ, – ухмыльнулся Руслан, – еще не разделали.
– Не, ты не понял, я про то, как понесем. Ябеде, само собой, ничего не дадим, он все равно готовить не умеет, его долю в общак, с него же он кормится.
Руслан тем временем вытащил свои стрелы, перерезал оленю горло и принялся надрезать и стягивать шкуру с шеи. Лис взялся за заднюю часть, отрезая ноги с копытцами по суставу.
Олень был почти готов и разложен на удобные для ношения куски на собственной шкуре, как на скатерти. Внезапно заскулил Ябеда, издавая щенячьи обиженные звуки. Лис услышал за своей спиной рычание и побледнел. Волосы сами собой поднялись у него на голове. Взглянув в лицо Руслану, он по его взгляду прочитал, что за спиной неминуемая и жуткая смерть. Медленно, словно во сне, повернулся, чтобы столкнуться с волчьим взглядом, и не одним. Стая. Они так увлеклись разделкой, что прозевали стаю. Нет, не волков. Ворлоков! До лука, повешенного на сук, не дотянуться и не успеть сделать даже шага. Они окружили и не дадут себя обмануть. Остатки некогда человеческого разума делают их самыми опасными из всех зверей. Лис повернулся к Руслану, собираясь вместе с ним, прижавшись спина к спине, встретить смерть, и обмер.
Руслан менялся на глазах.
Складки змеиной кожи переливались на его щеках. Роговые пластины покрыли всё тело. Расползшаяся одежа лохмотьями упала на землю. Пасть, усеянная острыми и длинными зубами, открылась, издавая грозный гортанный рык. Передние лапы чудища ударили Лиса в грудь, и он упал, но успел увидеть, как пролетевший над ним ворлок был откинут толстым хвостом с костяным шипом. Капли крови оросили лицо Лиса, и он потерял сознание.

* * *

Пока Хаймович колдовал над сервером, а женщины занимались обсуждением создавшегося положения, мужики дичали. Мы разбрелись по второму уровню, ведь до того исследовать его не доводилось. Был я в прошлый раз здесь с полчаса, и то пока защиту отключал. И ничего интересного от этажа не ждал. Так, в принципе, и оказалось. Затхлые помещения, где пахло какой-то химией, бумажной пылью и сыростью. Бродили мы с Сережкой вдвоем, я побоялся отпускать его одного, на то он и Шустрый, что влезет еще куда-нибудь. Он и правда совал свой нос всюду и умудрился расколотить колбу с какой-то жабой-переростком. Запах спиртного ударил в нос. Ай да консервы! Вот это компот! На шум и крик в комнату заглянули Косой с Ангелом. Узнав о содержимом разбитой колбы и в чем это содержимое мариновалось, чрезвычайно оживились и пошли искать такую же, но целую. Шустрый ушел с ними и через какое-то время вернулся.
– Толстый, тебя дядя Косой зовет.
Чуяло мое сердце, что не надо поддаваться на провокацию, так нет же, пошел.
Дальнейшее я помню смутно, местами не помню совсем, словно по башке тяжелым саданули. Помню початую колбу с какой-то гадюкой. Помню, что водка обжигала горло и сушила рот. Помню радостные лица Федора и Мишки, помню, что обнимался с ними и играл в «ты меня уважаешь?», помню, мы вместе держали стены, дабы они на нас не рухнули. И пели какую-то песню, причем слов никто не знал, но выходило у нас хорошо.
Помню, что пришел Хаймович и обзывался нехорошими словами. И говорил, что мы пьяные свиньи. Мишка очень удивился, он сроду пьяных свиней не встречал – грязных, злых, живых и жареных видеть доводилось, а пьяных ни разу. Ни-ни! Хаймович еще говорил, чтобы мы перестали валять дурака и шли спать. Я пытался ему объяснить, что, если мы сдвинемся с места, стены упадут, и в доказательство отпустил стену, но тут пол поднялся и как даст мне по морде, аж кровь из носа потекла. Потом свет потух. Когда его зажгли, надо мной склонилось лицо Розы, она жалостливо смотрела на меня. Мне было странно: чего меня жалеть? Мне было хорошо.
Проснулся я от страшной сухости во рту и сырости снаружи. Вспотел я, как лягушка, мне было противно и сильно хотелось пить. Хорошо, что здесь почти в каждой комнате раковина. Добравшись до раковины, я припал к крану. Казалось, пить воду я могу вечно, стоило отвалиться от крана, как жажда мучила вновь. Но тут мне внезапно опять стало хорошо. «Неужто и в кране водка?» – удивился я и отвалился спать рядом с друзьями на полу, устеленном бушлатами. Кто-то из них сильно храпел, но мне было уже все равно.

* * *

Лис очнулся от того, что его били. Кто-то хлестал его по щекам. Открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Руслана.
– Ну вот, – обрадовался Руслан, – очухался?
– А что это было, а?
– Да ничего особенного, ты, оказывается, впечатлительный, как девица, – буркнул Руслан.
Только сейчас Лис заметил, что Руслан весь в крови, и одежда на нем сидит словно с чужого плеча, топорщится в разные стороны.
– Ты сам-то как? Вон в кровище весь…
– Да не моя это кровь, – смутился Руслан. – И это… не говори никому… Ладно?
Лис потряс головой, словно прогоняя сонное видение. Неужели и взаправду всё было, а не померещилось? Не мерещилось, понял он, оглядывая обрызганные кровью и поломанные ветки акации. Под кленом, подтянув ноги к себе и обхватив их руками, сидел Ябеда. Судя по его лицу, он тоже ничего не понимал. Впрочем, это было его естественное состояние. Руслан продолжал говорить, но что-то не то и не так. Сроду в его голосе не было виноватых и просительных ноток.
– Сам не знаю, как получилось. Никогда такого не было. Я просто очень за вас испугался и от этого разозлился очень, захотел стать сильным и непобедимым, что ли. Вот из меня и поперло. В себя пришел, смотрю, вы с Ябедой, как девицы красные, разлеглись. Он там, ты тут.
– А ворлоки где? Разбежались? – спросил Лис, поднимаясь с земли.
– Кто успел, убежал, наверное.
Лис молча обошел ближайшие заросли, пощелкал языком и с удивлением уставился на Руслана. Три порванных, покалеченных, а один без головы.
– Ты как? Есть не хочешь? – спросил Лис.
– Да нет, – пожал плечами Руслан. – Сытый вроде, хотя не ел ничего.
– В тихом омуте черти водятся. Никогда не думал, что ты на такое способен.
– Да я и сам не догадывался, – вздохнул Руслан. – Думал, миновала меня чаша сия, раз с детства таких способностей не выказывал. Ты только, Лис, очень прошу, не говори никому.
– Да не скажу я. А за Ябеду не ручаюсь.
– Да кто ему поверит? Он сам с собой разговаривает и не понимает.
– Это да.
– Ну что, оленя собираем и домой?
– Ага.
Навьючив собранные куски и загрузив Ябеду, друзья продолжили путь.
– Умыться бы по дороге…
– У озера сполоснешься.
Лис повеселел. Обладание тайной, да еще какой тайной, открывало перед ним мощные рычаги управления Русланом. Святоша теперь точно не будет его попрекать за детские шалости.

* * *

…никогда не думал, что мои способности по генной трансформации будут наследственными. Так или иначе, но именно мое потомство отличалось живучестью и превалировало над другими. Однако возникла проблема. Человек – не самое приспособленное существо к обитанию в дикой природе. Честно говоря, совсем не приспособленное. Склоняюсь к мысли, что именно его неприспособленность и привела к более высокому умственному развитию, по сравнению с другими видами. Но вот возник соблазн существовать в животном обличье, что снимало ряд проблем. Отпадала необходимость жилища, приготовления пищи, создания семьи. Часть моих потомков, приняв животное состояние, в прямом смысле отказалась от всего человеческого, сначала не хотела, а потом и не смогла к нему вернуться. Чтобы род людской не вывелся полностью, генные трансформации пришлось пресекать, вводя табу, что привело к тотемизму и, в конечном счете, к возникновению новой религии, за основу которой я взял… 

* * *

Гудело. И не только в голове. За пеленой защиты гудел рой. А мне, несмотря на разлаженное состояние собственного организма, предстояло наладить с ним контакт, а попросту – договориться. Снять защиту не представляло труда, но уверенности, что она опять включится, и именно тогда, когда нам нужно, не было никакой. А перспектива оказаться запертыми между этажей в полном составе нас не привлекала, поэтому Хаймович с Косым и отправили меня на переговоры.
Переговоры не ладились, я никак не мог впасть в то состояние отрешенности, которое от меня требовалось, поскольку пребывал в похожем, но по иным причинам. Меж тем мысли мои носились бог знает где. Я почему-то вспомнил речку Мазутку, она протекала в центре города, и идти нам предстояло, если выберемся, через нее. Мостов через нее когда-то было три, но целым оставался только один, самый старый, и тот еле подавал признаки жизни. Он шатался и раскачивался под ногами, издавая скрипящие, пронзительные звуки, впрочем, таким я его помню с детства, может, еще покряхтит лет двадцать. Упасть с него – все равно что с высотки свалиться, шансов выжить никаких. И дело тут совсем не в высоте: до поверхности реки метров десять в самом высоком месте. Дело в самой поверхности. Грязная вода с разноцветными переливами на самом деле водой совсем не была. Я как-то наблюдал, как одинокая собака, загнанная торками, плюхнулась в реку, от нее пошел дым, она взвизгнула и исчезла просто на глазах, только пузыри пошли. Что и говорить, на берегу реки не встретишь ни лягушки, ни травинки. Камыш реку стороной обходит, облюбовав овраги и ямины, куда стекает дождевая вода, с избытком поставляемая городом. Одного не понимаю: столько лет дожди идут, давно бы реку промыло сто раз, ан нет, как будто вода, в нее попадая, не разбавляет содержимое, а тут же превращается в эту гадость.
Ну да бог с ней, суть в другом. За мостом нас ждал бывший парк отдыха. То еще местечко. Заросли в парке, как утверждает Хаймович, пережили три войны, деревья в три обхвата там, почитай, каждое. Из подлеска – акация и шиповник, густыми зарослями опоясавшие парк и пришедшие на смену засохшим у реки ивам. Именно в этих непроходимых зарослях и любят селиться самоходки, там ими просто кишит, и колючки им не помеха. Мы, конечно, пойдем по еще широким тропинкам, под которыми на глубине полуметра, укрытый слоем опавшей листвы, еще покоится асфальт. Пойдем не то слово – побежим бодрой рысью. О! Рыси там тоже встречаются. Господи! Чем больше я задумывался о дороге через парк, тем больше вспоминал препятствий и преград на нашем пути. Вероятность, что мы целыми и невредимыми дойдем до гребаного объекта № 7844, стремилась к нулю. Однако другого выхода у нас нет. Я вздохнул и еще раз попытался связаться с роем.
Опять неудача. Рассерженное и недовольное жужжание – и ничего больше. А говорят, что Мазутка за чертой города сразу становится чистой. Не совсем, конечно, – грязная и мутная она по-прежнему, но на поверхности уже растут кувшинки, и камыш обступает берега. Вот бы дойти до этого места! Хаймович говорит, что в детстве купался в реке, и называлась она тогда не Мазутка, а… забыл! Неважно. Важно, что он обещал показать, что умеет плавать и не тонуть. Тот еще сказочник! Видел я, как в луже дохлые мыши плавали. Впрочем, за Хаймовичем не заржавеет – покажет. Он, на моей памяти, не соврал ни разу.
Там дальше речка, петляя, доходит до деревни Ильинки. Что за деревня, неведомо. Но, судя по карте, когда-то большая была. После войны в те края почему-то никто не ходил, и, чего ждать от тех мест, неизвестно. Но от деревни шла грунтовая дорога на военный объект – наш объект. Километров двадцать до него, значит, примерно два дня пути. День до Ильинки, день до вояк. Хотя, кто его знает, как обернется. Я тут еще с роем не разобрался. Я зевнул и вдруг почувствовал, что попал в тон рою.
– Чего тебе, чужак? Зачем тревожишь? 
– Ты помнишь меня? 
– Да, помню. Память наша беспредельна. 
Тут было сказано иначе, что-то типа наследственная, но я перевел бы именно так. 
– Пропусти нас. 
– О чем ты просишь? Не понимаю. 
– Дай пройти мне и моим… не трогай нас. 
– Не причинишь вреда, не тронем. 
– Не причиню. 
– Ты образовал свой рой? 
– Да. 
– Тогда тебе надо уходить, места мало тут. 
– Мы уйдем. 
– Уходи. 
– А можно? 
Тут одна шальная мысль посетила меня. 
– Что? 
– Можно я посмотрю, как ты построил свой улей? 
– Это… недовольный гул. 
– Нельзя, так нельзя… – вздохнул я. – Но я мог бы дать тебе больше места. 
– Как? 
– Я уйду, и пелена падет, и ты сможешь заселиться здесь. Молчание, рой, видимо, обдумывал мое предложение. 
– Хорошо… 
Настала очередь моего непонимания: то ли хорошо, что уйду и места много будет, то ли хорошо – это разрешение пройти в улей. А может, и то и другое? 
– Так мне разрешено пройти? 
– Никто не будет чинить тебе препятствий. 
– Вот и хорошо, я скажу тебе, когда можно… 
– Мы ничего не забываем. 
Я так и не был до конца уверен, что получил разрешение на посещение улья, но то, что мы беспрепятственно выйдем, сомнений не вызывало. Я вытер вспотевшие ладони о штаны и заспешил к Хаймовичу.
– Усё готово, шеф! – выпалил я, ворвавшись в святая святых бункера, а именно в пункт управления.
– Вот и славненько, – отозвался дед, не отрываясь от экрана. На экране чудища кидались на тебя, навстречу им поднимался ствол автомата и разил их на повал.
– Что это?
– Да так, игрушку детскую нашел. Серьезный Сэм называется.

* * *

Смеркалось, под густой листвой деревьев это было особенно заметно. Но здесь, у голубого озера, с темно-синей водой в глубине, еще было светло. Руслан с наслаждением окунулся в озерную гладь, разгоняя рыбную мелочь, брызнувшую в разные стороны от него. У камышей плюхнула потревоженная рыбина. Круги разошлись по воде. Крупная рыбешка, подумал Лис, провожая взглядом Руслана. Брр! Вода-то холодная, как он может так резвиться? Лис это только что испытал на себе. Студеная вода свела судорогой ноги, и он кинулся назад, изо всех сил вытягивая ступни, чтоб побороть судорогу. Руслан плыл назад, погружаясь в воду с головой и фыркая. Выдра, как есть выдра: черные густые волосы прилизало водой назад, а смешливые настороженные глаза только дополняли сходство.
– Темнеет, Рус, а нам до дома еще топать.
– Ага, – отозвался Руслан, выходя из воды и отряхиваясь, как собака. Крупные капли долетели до Лиса, и он поморщился.
– Ябеда куда делся?
Лис повертел головой, но спутника не обнаружил.
– Да леший его знает! Только что здесь был.
– Нехорошо. Ты куда смотрел?
– На тебя.
– Я не девка, чего на меня пялился? Куда Ябеда ушел? Лис поднялся на ноги, оглядывая прибрежную траву.
– Туда, – махнул он рукой в сторону поселка.
– Хм, – отозвался Руслан, натягивая на мокрое тело одежу. – А мясо он, гаденыш, бросил. Теперь самим тащить.
– Да ладно.
– Оно конечно, но это не есть хорошо…
Разделив ношу, друзья продолжили свой путь. Руслан шел, высматривая следы Ябеды. Следы доходили до кустов начинавшегося подлеска и внезапно пропадали. Лис уставился на кусты, но не увидел ни сорванного листка, ни сломанной веточки, ни примятой травы – ничего. Словно Ябеду унесла птица. Ха! Это ж какая должна быть птица? Соколов таких не бывает. Лис с Русланом многозначительно посмотрели друг другу в глаза, и между ними состоялся безмолвный разговор.
– Ты что-нибудь понимаешь? 
– Ни фига. 
– А ты? 
– Аналогично. 
– Может, он?.. 
– Да ну! 
– А если? 
– Да кто его знает, не замечал. 
– Н-да, – сказал Руслан вслух. – Что общине скажем?
– Да кто знает, что он с нами ходил? Не знаем, не видели…
– Так не пойдет, он был с нами, мы за него в ответе. Надо рассказать.
– Про ящера тоже расскажешь?
– Не знаю, – помрачнел Руслан, скрипнув зубами. – Наверное, расскажу.
– Ты что, сдурел? Тебя ж за это изгнать могут! Это ж только детям неразумным прощается?
– Закон есть закон, – вздохнул Руслан. – Я приму любое решение совета.
Дальше они пошли молча, думая каждый о своем. Лису почему-то стало отчаянно жалко Руслана, хотя поначалу он злился на него. Вот ведь дуб, только что не зеленеет, думал Лис. Испортит себе жизнь просто так, из глупости. И девку справную потерял из глупости. Ну не приглянулся родителям, так украл бы, как некоторые делают, и жил бы с ней припеваючи. Она ж не против была? Да, с такими принципами жизнь Руслана грозила быть тяжелой и недолгой. Изгнанные из общины люди долго не выживали, в другую общину их не принимали, а в одиночестве они быстро опускались и вскоре пополняли ряды ворлоков.

* * *

Я стоял на лестнице. По мне ползала особь, потирая время от времени лапки. Впереди по лестничному маршу еще несколько лениво переползало по ступенькам. Сердце колотилось. Быстрее! Еще быстрее! Я знал, что за моей спиной прошли уже почти все. Роза задержалась на минутку, шепнув на ухо:
– Я не уйду без тебя, пошли.
– Иди без меня. Я догоню вас наверху. Там, у старого торка, мы и встретимся. Иди! Ради бога, иди! За меня не бойся. Меня не тронут, клянусь! – И совсем тихо добавил: – Я люблю тебя, дурочка…
Роза слегка прикоснулась к моей шее, от ее прикосновения побежали мурашки по спине, и я почувствовал запах ее волос. Они пахли ромашками.
– Я тоже тебя люблю. Жду.
И она ушла вслед за остальными. А я, всё еще сомневаясь в своем решении, шагнул на ступеньку выше, потом еще на одну… Я шел на четвертый уровень, где обосновался рой. Защита больше не включится, никогда не включится, Хаймович это клятвенно обещал. Сломал все-таки старик эту машинку, разобрался с системой. Честь ему и хвала. Значит, я всегда смогу вернуться назад, не опасаясь застрять между силовыми полями.
Гул меж тем усилился. Неприятный и незнакомый запах щекотал ноздри. Шел я медленно, стараясь не побеспокоить моего седока и провожатого, ориентируясь по его скудным эмоциям. Он пока не возражал, и на меня никто не обращал внимания. Вот уже и четвертый этаж. К моему удивлению, улья там не оказалось. Насекомые осторожно ползали по коридору, ощупывая стены хоботками. Ну, конечно, как я сразу не сообразил! Между четвертым и пятым этажом тоже была стена. Теперь ее нет, и новые постояльцы пришли сюда только сейчас, почти одновременно со мной. Это в прошлый раз они сломя голову кинулись вниз и осыпали нас дождем из обгоревших трупиков. Вот и славно! Я то думал, что мне придется пробираться сквозь них. Это я удачно зашел!
Ускорив шаг, я сновал по кабинетам в поисках нужной мне вещи, очень ценной вещи. И вскоре мои поиски увенчались успехом. Только вот я не ожидал, что ампул будет так много, причем разных. Какие брать, какие не брать? Вот задача! На размышления времени не было, и я набил ими полную сумку и карманы. На обратном пути решился все-таки навестить улей. Переборов себя и почти не дыша носом, я поднялся на пятый этаж. Хоть одним глазком да гляну, решил я для себя. К моему изумлению, улей не был забит дохлятиной (в кого они тут личинок откладывают? И размножились как?), а пористые его граненые стенки сот ничем не напоминали тяжелый и жирный пчелиный воск.
Серые легкие ажурные стены. Они, как полочки, облепили стены ровными рядами от пола до потолка, пропадая в сумраке коридора. Между соседними рядами сот оставалось небольшое пространство, в которое я мог протиснуться бочком. Но идти в тесноте под сердитым гулом расхотелось. Насекомые сновали по сотам, на первый взгляд, сонно и бессмысленно. Но я уже знал, что ничего лишнего, а уж тем паче бессмысленного, они не делают. Ряды бойцов, слетающихся сверху, таскали еду матке. Рабочие чистили и выносили мусор. Я коснулся рукой сот и ощутил сухую, легкую, шероховатую поверхность. Бумага? Может, и не бумага, но похоже очень. Хотя… минуточку. Из стенки выглядывал клочок чего-то знакомого. Так и есть! Кусок целлофана. Спрессовали они свои стены, похоже, из всего, что попадалось под лапу или под крыло.
Но вот на белом фоне явно проступали какие-то знаки. Буквы? Разобрать было сложно, и я в задумчивости отломил краешек сотов. Из отвалившегося краешка выглянула проволока, как арматура из бетонной плиты. Обломок сотов расслоился под моими пальцами. На одном из слоев я увидел надпись: «Проект „Повелитель“». Вот и всё, что мне удалось разобрать. А теперь назад. Меня ждут.
На третьем этаже я осторожно снял с себя крылатого наездника, переместив его на пол, и припустил по коридору, догоняя своих.
Они недалеко ушли, это я понял, когда забрался в нору и услышал доносящиеся до меня шорохи и обрывки разговоров. Из всех слов звучали лишь нехорошие междометия.
Нагрузились мы тяжело. Мужчины продовольствие не брали – только патроны, и как можно больше. На этом настоял Косой, и с ним никто не спорил. Женщины взяли соответственно всё остальное. Им было тяжело. Особенно Луизе с ребенком. Поэтому их постоянно подсаживали, подтягивали – в общем, всячески помогали. Так что ползли мы в два раза дольше, чем в первый раз, и нора показалась несказанно длиннее. Но, как я ни старался, догнать их не смог. Выбрался я на поверхность уже тогда, когда они переоделись в сухое и ждали меня. Куча грязных вещей горкой возвышалась у входа. Жадно хватая воздух ртом, я вывалился из норы.
Роза подбежала помочь.
– Да брось ты. Я сам.
– Вот сухое уже приготовила, переодевайся.
– Долго ты что-то возился, – хмуро выдал Косой.
– В улей заглянул.
– И что там?
– Представляешь, они соты из бумаги сделали, на осиное гнездо похоже. Спрессовали из всего, что нашли.
И еще вот, – и я достал из кармана стеклянные ампулы с клеймом в виде мухи на донышке. Хаймович обомлел и кинулся ко мне, заключив в объятия. И совершенно не обращая внимания, что я мокрый и грязный, с головы до ног облепленный глиной. А мне стало неловко.
– Дорогой ты мой! Ты даже не представляешь, что ты сделал! Что ты для всех нас сделал! Это же жизнь! Долгая жизнь и здоровье! И много ты взял?
– Да вот еще в сумке, – сказал я, смущенно вытряхивая ампулы из сумки вперемешку с осколками стекла. – Подавились, правда, пока я полз…
– Господи! – Хаймович всплеснул руками. – Это не просто долгая жизнь! Это… это… это…
От волнения он стал заикаться.
– Это бессмертие!.. – наконец вымолвил он.

* * *

Дождь влупил внезапно. Тяжелая багровая туча, вылезшая неведомо откуда, закрыла небо, от чего в лесу сразу стало темно. И струи дождя, как кинжалы, пробились сквозь густые поросли и достигли земли. Руслан с Лисом прижались спинами к густой пихте, пытаясь укрыться. Но вездесущая вода настигла их и здесь.
– Эх, топорики не взяли, – вздохнул Лис, – сейчас бы шалашик срубили. – Ты сам на прогулку звал, вот и прогулялись.
– По-быстрому, думал.
– По-быстрому только зайцы…
– А ты сам умный, да? А топорик не взял.
– С кем поведешься, от того и наберешься.
– Рус, еще слово – и ряд зубов!
– А зубов моих не боишься? – хмуро улыбнулся Рус.
И Лису на миг показалось, что в темноте блеснули желтым светом глаза с вертикальными щелями зрачков.
– Слушай, Руслан, а кем это ты перекинулся? Сроду такого урода не встречал и не слышал.
– А я знаю? Говорю же тебе, первый раз со мной такое. Просто выдумал такого зверя, чтоб волкам не по зубам.
– Не бывает такого, чтоб совсем не было. Вот дети малые, в кого при опасности перекидываются? В кошку. И как чухнут на дерево, а потом сидят и ревут, попробуй сними оттуда.
– Ага, а кто постарше – в лиса, и давай у соседей кур тащить.
– Ну да. Но факт, что в небывалое еще никто не превращался.
– Много ты знаешь…
– А что?
– Есть у старейшины книжица одна, там много чего тайного да непонятного написано.
– Расскажи.
– Думаешь, он мне ее давал читать? Сам случайно увидел да пробежал мельком. Слов много, и русские вроде, а смысла не имеют.
– Так не бывает.
– Я тоже думал, пока не прочитал.
Дождь, внезапно начавшийся, постепенно стихал, словно туча вытекала вся, без остатка. Светлее в лесу не становилось. Сумерки почти мгновенно перешли в ночную тьму.
– Так про что книжица?
– Да я не понял, но была там такая фраза, что человек может быть кем угодно, любой тварью, жившей на земле, хоть и сгинула уже та тварь во мгле веков, но человек ее помнит.
– Ха! Брехня какая! Я вот совсем не помню!
– Там не про тебя сказано.
– А про кого?
– А я знаю? Может, про отца-прародителя, он до сих пор где-то скитается. Говорю, непонятная книга. Вот если б ее почитать вдумчиво. Но старейшина не дозволит.
– Рус, темно уже, может, здесь заночуем? Вон кедр выберем да ветки потолще.
– Я тебе курица? На ветках спать? И где ты в чащобе такой кедр найдешь, добрые кедры на полянах растут!
– А я тебе сова в темноте бегать?
– Не дрейфь, Лис, тут недалеко осталось, добежим. Вот и капать перестало. Пошли!
И друзья, оторвавшись от ствола дерева, растворились во тьме.

* * *

Шустрый сидел на берегу и кидал камешки в реку. Камешек с шипением входил в воду, и над местом его падения поднималась тонкая струйка дыма. Круги нехотя разбегались по воде и гасли. Хаймович уставился на реку, подняв козырек кепки. Рот он уже закрыл, но легче нам от этого не стало. Моста не было. Не совсем, конечно, начало его осталось, и первая опора, стоявшая на берегу, еще существовала, а дальше как ножом обрезало, вплоть до противоположного берега. Ни опор, торчащих из реки, ни обломков моста в воде. Чистая ровная гладь, переливающаяся всеми цветами. Одно слово, Мазутка.
– Чего делать-то будем? – хмуро спросил Федор.
– Жилье надо искать, где на ночлег остановимся, – кивнул я в сторону облезлых высоток.
Построенные перед самой войной высотки пустовали. Ни мебели, ни жильцов. Цены на квартиры там были заоблачные, вот и не заселил никто. Хаймович говорил, что жить в доме с видом на реку было престижно. Но сдается мне, что на нее не то что смотреть, дышать рядом – и то вредно для здоровья. Даже мост она сглодала без остатка. На том берегу еще виднелись сухие искореженные деревца ив, за рядами которых поднималась мощная густая поросль вековых деревьев. С этой стороны берег был уложен бетонными плитами, и травинке негде было прижиться. В пустых хатах ночевать не хотелось, голый пол – постель неважная. Мы с Розой уже успели привыкнуть к холодному скрипучему дивану. Хаймович тем временем поднял кепку и почесал макушку.
– Ночевать мы тут не будем. Пойдем вдоль берега. За чертой города должны были остаться дачные домики. Там и мостик когда-то был, навесной, правда. Сомневаюсь, что уцелел, но километрах в пяти от него можно попытаться вброд перейти.
– Перейдем, если ты, дед, меня на плечах понесешь, – с недоверием хмыкнул Сережка, – я в эту отраву не полезу!
– Дерзок ты не по годам, отрок, – осерчал Хаймович. Мишка отвесил Шустрому подзатыльник, и тот недовольно обернулся.
– Чего стоим? Двинулись! – скомандовал Косой.
И мы двинулись гуськом вдоль берега. Я, Федор и Хаймович впереди, женщины посередине, замыкающими шли Мишка с Шустрым. Мы глазели во все стороны. В этих местах я не был давненько. Вроде ничего существенно не изменилось, но кое-какие перемены я заметил. Густо поросла травой брусчатка; некогда ровная, она где просела, а где вспучилась, подталкиваемая снизу корнем еще не выросшего дерева. Прибавилось дыр в жестяном заборе, огораживающем высотные дома. Да грязи на дороге тоже прибавилось. Словно само время засыпало город землей, взявшейся неведомо откуда.
Но вот кончились высотки. Потом пятиэтажки. Кончился город, начался пригород с домишками, кое-где вросшими в землю. Грязные кривые улочки запетляли по пьяной слободке. Видать, спьяну строили, да и жили грязно. Горы мусора и шлака, заросшие бурьяном и крапивой.
Огороды, целиком захваченные лопухами. Мы сбились в кучку – места эти издавна облюбовали дикие собаки. Обветшалые дома смотрели на нас мутным взором замызганных окон. Мне почудилось, что смотрит на нас кто-то. Недобро смотрит, но не нападает. Я ощупывал внутренним взором окрестности, но ничего угрожающего не находил. Ну была кое-какая мелочь за обветшалыми заборами и сараюшками. Торки ползали неподалеку своей странной семьей. Собака со щенятами приютилась под соседним домом, вырыв нору под завалинкой. Кошки обживали чердаки, охотясь на приютившихся там голубей. Но ничего опасного и непосредственно нам угрожающего я не ощущал.
Заголосил, заканючил Максимка-младший, и мы остановились на минутку. Тут минуткой не обойтись, определил я, обделался пацан. Выбрали двор слева. Зашли. Калитка не открылась, а отвалилась. Двери скрипнули, и заброшенный дом дохнул пылью и теплом. Вот ведь чудно как получается, не живет никто, а иной дом встречает теплом и уютом. Другой такой же стоит холодный, словно и не жили в нем люди никогда. Хотя тряпья и вещей хватает и в том и в этом.
Мальчишку перепеленали, и Луиза присела на краешек кровати покормить. Мы с Мишкой вышли назад во двор. Он жевал сорванную у дома травинку.
– Моя, похоже, тоже того… – проронил Мишка.
– Это которая-то твоя?
– Ленка, тоже в положении.
– А с Мартой ты все, что ли?
– Зачем все, – замялся Миша, – она вроде тоже.
– А, так ты теперь отец-молодец?
– Ага, – радостно кивнул он. – Только боюсь, они друг другу волосья скоро драть начнут.
– С чего бы это?
– Ну, чей ребенок лучше.
– Детей еще родить надо, а он переживает про волосья, – сказал я, хотя видел, что не переживает Мишка нисколечко – похвастаться ему надо было, только и всего, гордость его распирала. Ну пусть порадуется, нашей семьи прибыло.
Небо начало сеять мелкие капли дождя, я встал под навес. Промокнуть всегда успею.
С того конца огорода, где за забором протекала Мазутка, прибежал Сережка.
– Толстый, Ангел, вы на речку-то гляньте, что делается!
– Чего раскричался? – выглянул из-за двери Косой. – Малой засыпать начал.
– Идите быстрее, посмотрите, что делается! – крикнул Шустрый и умчался к реке.
Мы нехотя двинулись к забору. На крик вслед за нами вышел Хаймович. Протопав меж лопухов по едва заметной тропинке, посмотрели на реку. Мазутка, она и в слободке Мазутка. Ничего примечательного. Те же грязные разводы и пустые берега с редкой и жухлой травой.
– И чего? – спросил Косой.
– Да смотрите лучше, видите! – нервничал Сережка. – На речку смотрите, капли до воды не долетают!
И действительно мелкие моросящие капли не касались воды, они пропадали, не достигнув поверхности. Словно невидимый колпак накрыл реку. Хаймович откашлялся.
– Химика бы толкового сюда. Ну-ка, подойду поближе. И старый перемахнул через невысокий забор, как мальчишка.
– Поосторожней там, Хаймович, берег глинистый, еще нырнешь ненароком! – крикнул я и полез следом – придержу, если что. Но Хаймович нырять и не собирался, он вплотную подошел к воде и, присев на корточки, протянул руку над самой поверхностью.
– Ерунда какая-то получается, – заявил он. – Ни выделения теплоты, ни поглощения незаметно. Температура воды… – тут Хаймович макнул в воду кусочек ветки и осторожно коснулся пальцем, – практически равна температуре окружающей среды. Однако капли действительно не долетают до поверхности сантиметров пятнадцать. Словно действует какое-то силовое поле… Но куда в таком случае деваются капли? Если, допустим, это силовой колпак, то дождевая вода должна неизбежно стекать по краям колпака. А она просто пропадает. Ничто не берется из ниоткуда и в никуда не девается. Значит, тут дело в специфике пространства-времени. Если б это была банальная кислота или щелочь. А впрочем… Сережа, будь добр, захвати какую-нибудь посудину воды зачерпнуть.
Шустрый умчался в дом и приволок эмалированный тазик.
– Впрочем, – бормотал Хаймович уже сам себе, – ерундой я занимаюсь. Пробовал же не раз, пробовал. Обычная вода, грязная только очень.
Однако воды он зачерпнул и подал тазик мне. Я осторожно, словно на краю крыши балансируя, понес его к дому. Не успел поставить, как Сережка кинул в него камешек, и брызги попали мне в лицо.
– Ну, придурок! – утер я лицо. – Сейчас дам по башке, голова в трусы упадет!
Шустрый тут же пропал из виду, спрятавшись за гаражом. Лицо, несмотря на опасения, не жгло. Рукав куртки не дымился и ничем, кроме воды, не пах. Камешек, упокоившись в тазике, тоже не дымился. Да что за фигня такая?
Косой, набравшись храбрости, макнул в тазик палец и понюхал. Мишка повторил за ним.
– Ничего не изменилось, – вздохнул Хаймович, – так же и двадцать лет назад было, и тридцать, и сразу после войны. Тут дело не в воде – дело в самой реке. Течет она и у нас, и не у нас. В этом, видать, и загвоздка.
– Это как?
– Она, видимо, сразу в нескольких временах течет или в разных измерениях пространства, поэтому дождь не достигает ее поверхности, а она себе течет и никогда не переполняется, а предметы покрупнее просто поглощает. Затрудняюсь сказать, куда они деваются, но, видимо, куда-то переносятся.
– А нам от этого что? – влез в разговор Миша.
– Ничего, – грустно ответил Хаймович, – только перейти реку мы сможем лишь там, где она течет в нашем времени или пространстве…
– Пошли в дом, – сказал Косой, – женщины там на стол собрали, да и вообще им здесь понравилось. Может, здесь заночуем?
– Заночуем, – как-то сразу согласился Хаймович, придавленный какой-то своей тайной мыслью. – Тут и дровишки есть, можно печь растопить да обсушиться.
Стемнело быстро. За мелкими хлопотами и отдыхом прошло время. Печь разогрелась и разогнала сырость и застоявшийся нежилой дух. В трех комнатах места хватило всем. Но мне не спалось, за окном была непроглядная темень. Где-то тоскливо завыла собака или волк, я их не различаю. И тут же кто-то подхватил ее вой поближе. Совсем рядом затявкали на разные голоса собаки. Стая, однако, подумал я отстраненно.
Мне с некоторых пор стало казаться, что, какие бы преграды и препятствия перед нами ни возникали, мы всё сможем преодолеть, из любой передряги выпутаться. Я не просто был уверен – я знал, что мы обязательно найдем брод или мостик и дойдем до нашего пункта назначения. Только вот уверенность эта не придавала мне радости. На душе было пусто. И пустоту эту не могла заполнить ни уверенность в себе, ни любовь.
Роза сладко спала, положив голову мне на плечо. А мне почему-то хотелось завыть, как та незнакомая собака, и побежать в ночь. Наверное, потому, что где-то в глубине души я и чувствовал себя собакой, загнанной торками собакой. Мне никогда не приходилось отступать. Перед обстоятельствами – да. Перед людьми – нет. А тут стая Джокера заставляет меня отступать, бежать неизвестно куда.
И, вместо того чтобы пойти и открутить ему голову, я бегу, спасая свою шкуру. Потому что руки коротки, не дотянуться мне до него через головы его бойцов. Не подойти на выстрел. Умом я понимал, что это не трусость, но сердце пылало местью. Распалив сам себя и вспотев от печного жара, я осторожно поднялся, стараясь не разбудить Розу. Но она встрепенулась тут же:
– Ты куда?
– На двор.
Скрипя половицами и переступая через спящих, вышел на крыльцо. На крыльце стоял Хаймович и пускал дым из тонкой палочки с красным огоньком на конце.
– А, Максим… – протянул он, выпуская изо рта дым, – тоже не спится?
– Ты чего это, Хаймович? На дурь подсел? – удивленно уставился я на него.
– В каком-то смысле это наркотик, – спокойно ответил дед. – Но совсем не то, что ты подумал. Это не конопля – это табак. Нашел тут пачку сигарет и не удержался. Вспомнил старые добрые времена. Старый добрый табак. Хотя доброго в нем мало. Разве только ритуал – покурить в ночь, посмотреть, как мерцают звезды. Послушать звуки ночи.
– Слушай, Хаймович, тут места хорошие, чего нам здесь не остановиться? Кто нас тут найдет?
– Найдут. Обязательно найдут. Не те, так другие. Раньше сюда и сунуться было страшно. Это сегодня я рискнул.
– Какие другие?
– Слободка, Максим, это не только вотчина диких собак. Мутантов тут прорва раньше была. Потом они куда-то делись. По крайней мере не видно их стало. Но я не уверен, что их совсем нет. Так что ты поглядывай по сторонам и будь начеку. Я, будь моя воля, лучше через реку бы рискнул, чем сюда. Но выхода не было.
– А, припоминаю, ходили сказки про каких-то чудищ. Убийцы-кровопийцы? Трехногие, четырехрукие? Брехня, думаю.
– Трехглазых, если мне память не изменяет, тебе встречать доводилось?
– Это да, – вздохнул я, и на душе пробежал нехороший холодок. Упаси боже еще раз с таким встретится. Скажет тебе зарезаться – и ведь зарежешься.
– Но не мутанты меня сейчас беспокоят, – продолжил Хаймович. – Река – вот загадка. Чем больше я думаю, анализирую, суммирую данные из того, что нам известно, тем больше непонятного нахожу. Есть некоторые вещи, которые никак нельзя списать на глобальную катастрофу.
То, что пропало солнце, необъяснимо. Эта вечная облачность действует на меня крайне удручающе. Нельзя все списать на глобальное потепление и парниковый эффект. Ладно зима, но лето? Сухое, пыльное, с пыльными бурями и серостью вместо неба. Что это – пепел от взрывов до сих пор не осел? Не верю. Река вот. А может, сфинкс уже рассмеялся, и времени больше не будет? Может, матушка-земля уже собрала нас в скатерть, как грязную посуду, свернула, связала узлом и выкинула в иновременье…
Я покосился на деда. Сдавалось мне, что все-таки дурь он курит. Но из уважения к старости я ничего не сказал, только покосился. А дед, видимо опомнившись, стал оправдываться:
– Боже мой, о чем я говорю! Разные поколения не способны понять друг друга, разные ценности, взгляды. Мир меняется и изменяет всё и всех. Только духовные ценности, как бы их ни отрицали, как бы ни отказывались, ни втаптывали в грязь, остаются вечно и расцветают на грязи, как роза на навозе.
– И при чем тут моя Роза и навоз?
– Да притом, что любите вы друг друга, и это видно. Любовь – духовная ценность, которая будет существовать вечно, пока существует человек.
– Ладно, Хаймович, хватит курить, пойдем спать, – и я взял деда за плечи, собираясь вернуться в дом. Ну не могу я серьезно разговаривать о любви. Думать могу, а вслух говорить – что с голой жопой ходить: и поддувает, и перед людьми неудобно. Именно поэтому включаю дурака. Но тут вдруг где-то далеко загрохотал пулемет. Насчет пулемета я сразу сообразил – у автомата рожок давно бы кончился.
– Сработал, однако, – загадочно сказал Хаймович.
– ?
– Я что, по-твоему, могу только сказки рассказывать? Внес я изменения в программу, теперь он срабатывает на объект размером полкуба.
– Чего?
– Ну чуть больше кошки.
– Они думают, что мы еще там?
– А то! – поднял Хаймович указательный палец. Я обнял деда за плечи – наш человек!

* * *

Снился мне сон, странный и жуткий. Облезлая, какая-то склизкая рожа смотрит на меня через окно. Нехорошо так смотрит. Не то чтобы злобно, а как-то неодобрительно, словно делаю я что-то нехорошее. Словно пайку от братвы прячу. Глаза белесые, как бельмами заросшие, и зрачки размытые, нечетко очерченные. Знаю, что есть они, а рассмотреть не удается. А лицо течет. Сначала я подумал, что это вода так с неба обильно поливает, что лицо как стеклом покрыто. Пригляделся – ан нет, кожа вся на голове играет и меняется, будто яйцо разбитое растекается. Рожа сама водой исходит. Волосенки на голове жидкие и длинные, до плеч, водой прилизанные. Такая на меня брезгливость напала, словно слизняка руками схватил. А тут он вдруг зашипит, как змея, и я проснулся.
В ногах Хаймовича Душман выгнулся дугой и шипел, уставившись в окно. За окном мелькнул размытый силуэт и пропал. Светало. Хаймович открыл очи.
– Ты чего, Душманушка? Увидел кого?
– Я, кажется, знаю, кого он увидел… Мне он тоже во сне примерещился.
– Тссс! Ребенка разбудите, – прошептала Роза. Ребенок тут же отозвался недовольным кряхтеньем.
– Баю-баюшки-баю, ты усни, а я спою… – завела канитель Луиза.
– Какие там баюшки? Парень по нужде хочет, – фыркнул Мишка.
– Ах, какие мы умные! Сначала своих заведи, а потом советуй!
– Ну так что тебе примерещилось, Максим? – спросил Хаймович.
– Вот и заведу! – ответил Мишка.
– Ты чего на Мишу кричишь? На своего мужика покрикивай! – влезла Лена.
Видя, что день начался, как обычно в нашей дружной семейке, я Хаймовичу ничего не ответил и вышел во двор.
Следы под окном все-таки были. Такие же нечеткие и размытые, как сам слизняк. Словно ноги он по грязи переставлял, а потом волочил. Такое бывает, когда в ногу ранен. Но не в обе же? Четких границ следы хоть и не имели, но определенные ассоциации все же вызывали. Широкие, будто доски к ногам привязали. Пальцев и пятки вовсе не видать. Следы вели в конец огорода. Мне уже не надо было идти по ним до конца. Я и так знал, куда они приведут. С замиранием сердца я все-таки пошел. Следы обрывались у самой воды, как я и предполагал. Опираясь руками о штакетник, я всматривался в отпечатанное на глинистой земле. Отпечаток совковой лопаты, вот что это мне напоминало.
– Так-так… – донеслось из-за спины. – Был-таки гость. И как он выглядел, Максим?
– Паршиво он выглядел.
– А поподробнее?
– Скользкий весь, лысый, водой исходил. Сопливый, как слизняк.
– Понятно…
– А мне нет. Ты вот скажи, Хаймович, если в реке ничто жить не может, как он там живет?
– Значит, я ошибался.
– Хм, ты вроде никогда не ошибался, сколько тебя помню.
– Если б я никогда не ошибался, – вздохнул Хаймович, – то смотрел бы на мир двумя глазами, а не одним.
– И как ты его потерял? Глаз?
– Я не люблю об этом вспоминать… – ответил Хаймович и поправил повязку на глазу.
– Так что с лысым?
– Не знаю, – пожал Хаймович плечами. – Может, он питомец той лаборатории, помню, были там с рыбьими хвостами.
– Не, тот не такой был, – покачал я головой. – Я тоже про тех в колбах вспомнил. Но то, что не ноги у него, ты верно подметил. Сроду таких следов не видел. И есть еще одна странность – не чуял я его. Сдается мне, что и вчера они за нами присматривали, только вот засечь я их не мог.
– Максим, меня всегда интересовал вопрос, как ты видишь живое? Какие мы? Да и все остальные.
– По-разному, но люди, они как теплый шарик со своим фоном. Ну там, мысли, чувства. Общий эмоциональный фон. Зверей по инстинктам от людей отличаю. Они прямые и бесхитростные. Почти бесхитростные.
– А трупы?
– А при чем тут трупы? Кусок мяса.
– Да ладно, это я просто так спросил, – смутился Хаймович, теребя мочку уха, пряча какую-то затаенную мысль.
– Надо собираться в путь, пойду, потороплю наших.
– Стронуть с теплого места их будет трудно. Печка, дом, крыша над головой.
– Угу.
Когда я прошел пол-огорода, дед, все еще подпиравший забор, крикнул мне вслед:
– Про утопленника не забудь им рассказать!

* * *

Ночь наполнилась шорохом крыльев. Руслан, бежавший бодрой трусцой, внезапно остановился и остановил Лиса.
– Летят! Воск доставай! И ищи ветки покрепче!
Лис вынул из кармана комок воска и, разделив его пальцами на две половинки, скатал две горошины и заткнул ими уши. Руслан подобрал две ветки покрепче, обломал и протянул одну Лису. Уши свои он тоже запечатал. Но тошнотворный, вводящий в стопор писк все же приглушенно доносился через воск. Правда, не настолько сильно, чтоб это стало опасно. Главное, не останавливаться и успевать отмахиваться. В темноте попасть тяжело, поэтому лучше средства, чем быстрые ноги, не придумаешь. Но и бежать по лесу в потемках – можно без глаза остаться и ногу подвернуть. Плевое дело. Хорошо, что луна из-за тучи вылезла и смотрит волчьим оком. Большая поляна подвернулась очень кстати. И друзья припустили со всех ног, тяжело пробивая ногами густую траву. В лесную чащу они уже ворвались, запыхавшись и нацепляв репейников на полы курток.
– Прогулялись! Мать твоя волчица! – в сердцах выругался Руслан. Лис все равно не слышит. Вроде оторвались. Друзья остановились, выковыривая из ушей воск.
– Чуешь? Дымком тянет. Деревня близко, – потянул носом Лис.
– Верно. Не время расслабляться. Пошли! – махнул рукой Руслан.
Вскоре они вышли к деревне и, не прощаясь, разошлись по своим домам.

* * *

Староста сидел за столом и шевелил губами, читая тонкую книжицу в зеленой и тонкой, как лист дерева, обложке. На вошедшего Руслана он среагировал не сразу и нехотя:
– А… Здравствуй, Руслан.
– Здравствуй и ты, Михаил, Александров сын, – чуть качнулся Руслан в поклоне.
– С чем пришел?
Староста с сожалением отложил книжицу в сторону и прикрыл ее толстым домовым законом, шитым из оленьих шкур.
– Добычу принес.
– Так отдай хозяйке.
– Отдал, – Руслан засунул руки в карманы и замялся, не зная, как начать разговор о том, зачем пришел.
Староста, с седой окладистой бородой и ясным взором голубых глаз, был человек неглупый. К нему часто приходили и поспорить, и посоветоваться. Прикинув по виду Руслана и зная, кто он такой, он предположил, о чем тот мнется, и начал разговор сам:
– Жениться хочешь? Не знаешь, к кому посвататься?
– С чего это ты решил? – опешил Руслан.
– Да вижу, вон шары гоняешь, – кивнул с улыбкой староста.
Руслан быстро извлек руки из карманов.
– Да я, собственно, не по этому делу…
– А по какому? Если книжку заветную почитать, так не дам. Я сам там не все понимаю. А ты тем более не дозрел. Начнешь потом, как блаженный, ахинею всякую нести и народ смущать.
– Ябеду я потерял, – выдал, наконец, Руслан.
– Ябеда не ребенок, найдется.
– Да не просто так получилось…
– Не томи, рассказывай.
И Руслан без утайки, сначала сбиваясь и путаясь, а потом уже осмелев, выдал все, что приключилось за прошедшие сутки. По мере его рассказа староста менялся на глазах. Добродушие, каким светились глаза, пропало, густые седые брови нависли над ними, да и сами глаза казались уже не голубыми, а карими. И когда Руслан закончил рассказ, Михаил, Александров сын, был уже совсем не в духе.
– Значит, на Чертово поле ходили? Быть Лису еще год безымянным! Перекинулся, говоришь? То случай особый. Бранить я за это не буду. Ты жизни спас друзей бестолковых и свою бестолковую.
– Чего это бестолковую? – осмелел Руслан.
– А того, что здоровый лоб, а в парубка играешь. В дупле живешь. Избу свою рубить не хочешь? Жениться не хочешь? Да? Заботами себя обременять? Да какая от тебя общине польза?
– Я охотник! – вспылил Руслан. Уши и щеки его пылали, как угольки в костре.
– Охотник ты на чужих баб заглядываться. Ну не приглянулся ты ей, так что теперь, бобылем век прожить? Охотников у нас, почитай, каждый. Кожемяк двое. Кузнец один, но у него сын есть. А я гончар один! И каждый горшок и крынка в общине моими руками сделаны. Вот помру я, все горшки побьете. Кто их делать будет? Так что дело твое – немедля жениться на Насте, Николая дочке, и состряпать мне замену. Вот иди и без нее не возвращайся. Или женись, или иди в лес к ворлокам жить! Время тебе на раздумье до завтрашнего утра!
– А?..
– Я всё сказал, – рявкнул на Руслана староста и хлопнул ладонью по столу, давая понять, что разговор окончен. Дубовый стол загудел и зашатался.
Руслан с красным лицом опрометью кинулся в двери и выскочил из избы, как ужаленный. Дверь взвыла от грубого обращения и захлопнулась. И Руслан уже не видел разительных перемен в облике старца.
Михаил, Александров сын, расплылся в улыбке. Он давно ломал голову, как пристроить засидевшуюся в девках Настю и приблизить к себе смышленого и способного к грамоте Руслана. Но все повода не было, а теперь он был. Староста причесал и разгладил пальцами бороду. Он не сомневался, что завтра поутру община будет гулять свадьбу.
Надо к бортнику наведаться, как там у нас с медовухой, подумал он. Не теряя время попусту, староста, любивший предвосхищать события, отправился в путь. Кивнув своей хозяйке, что отправился по делам, он направился к пасеке. Бортник Семен жил на окраине деревни, у большой поляны, поросшей густым разнотравьем. Одуряющий запах цветущих растений теплой волной дыхнул навстречу. Михаил поднял глаза к восходящему красному солнцу. День будет жаркий, подумал он, отгоняя назойливую мошкару сорванной веточкой. Семен сидел на земле, оперев спину на улей и прикрыв глаза. Пчелы сновали вокруг него туда-сюда, казалось и не замечая его присутствия. Некоторые все же садились на него и ползали по голой груди с вьющимися кучерявыми волосами. И не одна же не укусит, с завистью подумал староста. Семен пребывал в своем извечном состоянии – то ли после вчерашнего, то ли уже после сегодняшнего. Сам Семен относился к своей жизни философски. Он утверждал, что его хмельным мама родила. Уговоры и запреты на него не действовали. Меда в общине было с избытком, и даже больше. Вот это «больше» Семен для изготовления хмельного напитка и использовал. Староста сам ему под это дело больших крынок налепил. А теперь иногда в этом раскаивался и все грозился часть горшков перебить. Но на свои творения рука не поднималась.
– Эх, Семен, Семен!.. – с укоризной начал староста. – Опять напился до одури!
– Дури у меня хватает своей, а водку я пью для запаха, – изрек Семен, приоткрыв левый глаз. – Чтобы пчелы не кусали. Они меня за своего держат.
– Я вот что пришел, – приступил к делу Михаил, Александров сын, – как у нас с запасами хмельного?
– Полно. А что? – оживился бортник и попытался встать. Но встать у него не получилось.
И он устало махнул рукой в сторону погреба:
– Сходи сам, утомился я.
Староста покачал головой и, ничего не ответив, пошел к погребу, где в прохладе стояли душистые ароматные крынки с хмельным медом. Возле избы жена Семена, Марфа, стирала детские портки в большой долбленой лохани. И когда он детей делает, если не просыхает? Пьет ведь так, что ни одним членом пошевелить не может. Или все-таки может? Дивились в деревне. Но дети рождались нормальные, здоровые и все как один походили на кузнеца Гришку.

* * *

…трудностей. Никогда не думал, что мне придется осваивать многое из того, что я знал понаслышке. Гончар, кузнец, ткач… И много других ремесел, без которых не обойтись. 
Это то, без чего человек – всего лишь дикарь в шкурах и с дубиной на плече. Мне больше всего не хотелось вернуться в каменный век, а к этому шло. Может, и не очень ловкий из меня получился гончар, не самый умелый кузнец, неважный ткач, но у меня было время на совершенствование. И времени было достаточно… 
Сн………….Ошибки. Нет! Это не укладывалось в голове. Хотя поначалу я был слишком занят и мало обращал внимание на то, что процесс поглощения следов предыдущей цивилизации проходит слишком интенсивно. Но сам факт того, что я не нашел никаких следов города!.. Его попросту не было! Теперь, спустя много лет, я понял, что и не могло быть. Но что-то срочно нужно было предпринимать для борьбы с этой язвой. …Поскольку последствия… 

* * *

День выдался серый и промозглый. Такие дни хорошо проводить у печки, за спокойной дружеской беседой с кружкой горячего чая или еще чего более горячего. Неплохо и просто поспать, зарывшись с головой под одеяло или уткнувшись в ароматные, пахнущие ромашкой, волосы. Даже почитать непонятную книгу, и то лучше, чем идти по грязи. Когда разъезжаются ноги. Когда холодная моросящая взвесь стоит в воздухе, и дышишь этой водой, и холод проникает в тебя изнутри. И просачивается сквозь одежду, пронизывает через поры. И нет от него спасения. Одежда мокрым грузом виснет на тебе, притягивая к земле. Ну как тут не упасть, не урюхаться в грязь? И, поднимаясь, покрывшись коркой грязи, как не отпустить пару крепких слов в адрес неизвестно чьей матери?
Мы шли нехотя. Я с тревогой думал о том моменте, когда за спиной окажется последний заброшенный дом, а впереди будет только неизвестность. Стоит ли идти? Что ждет нас там? И с каждым шагом я все сильнее чувствовал это общее настроение, заражался им.
Мы искоса все время бросали взгляд на реку. Не появился ли камыш? Нет ли зарослей кувшинок и лилий на воде? Сам я их никогда не видел, но старый Хаймович объяснил, что это такое. И сердце тревожно билось. А вдруг сейчас за поворотом, на излучине реки, мелькнет что-то зеленое, и придется лезть в холодную темную воду. А на том берегу тебя никто не встретит с полотенцем и теплой печкой.
Меня уже била дрожь, когда мы подошли к последнему полуразрушенному дому с покатой крышей, поросшей травой. Казалось, он врос в землю. А может, земля поднялась до подоконников? Тем не менее перекошенные ставни плотно стояли на земле. Как я и предполагал, мы невольно остановились. Женщины откровенно оглядывались назад. Но я уже знал: что бы ни случилось, мы не вернемся. Это было предопределено изначально, даже если нам предстоит сгинуть в пути, мы не повернем. Только страх неизвестности пугал нас. Время было раннее, ближе к полудню, и предлога, чтобы оттянуть неизбежное, переночевав в этих развалинах, не было. Город обрывался внезапно. Слева и справа еще были видны развалины жилья, но впереди уже возвышались покатые и частые холмы. Им не было числа, и тянулись они, кажется, до самого горизонта.
Сережка быстро поднялся на ближайший холмик и крикнул:
– Там дальше еще дома. И деревьев много!
Все облегченно вздохнули. Даже Хаймович повеселел.
– Это дачный поселок, – пояснил он, – там, думаю, много фруктовых деревьев.
Перевалив через холмы, оказавшиеся городской свалкой, мы подошли к маленьким дачным домикам. Деревья и вправду были усыпаны мелкими красными яблочками, рыхлыми и сытными. Мы принялись рвать их целыми горстями и рассовывать по карманам. Дед Моисей радостно описывал, как они полезны для здоровья и полны витаминами, особо ценными для кормящих мам и девушек в положении. Девушки принялись энергично срывать с веток все, что видели, и уписывать витамины за обе щеки. Вдруг Марта зашлась кашлем и стала отплевываться.
Струйка крови побежала у нее в уголке губ. Я обмер. Мне на миг показалось, что она умирает.
– Что? Что это за горечь? – возмущенно и перепуганно вскрикнула Марта.
– Это, деточка, называется калина. Она всегда горькая. Обычно ее собирают после первого морозца. Нынче еще морозов нет. Но должен честно сказать, что и после мороза она слаще не становилась.
– Дед! Ты можешь просто сказать – ее жрать можно? – прервал Хаймовича Миша.
– В яблоках много железа, в калине витамина С. Что, собственно, способствует…
– Дед! – наступил на него Мишка. – Я тебя русским языком спрашиваю! Мы от нее с катушек не слетим и ласты не склеим?
– Да не бойся ты, Миша, она хоть и не мед, и хоть люди и не врут, от нее, бывает, мрут. Но, какие выживают, те до старости живут.
Видя как бледнеют лица Марты и Мишки Ангела, Хаймович не выдержал и гомерически рассмеялся. Просто загнулся от смеха.
– Съедобная она… – выдал он наконец сквозь смех, утирая слезы, – пошутил я…
Обстановка разрядилась. Хотя смеялся только дед. Все как-то осторожнее стали относиться к тому, что висит на ветках, и спрашивать у старого, прежде чем отправить себе в рот.
Но я Марту такой и запомнил. В память врезалась именно эта картинка. Когда из уголка рта сбегает тонкая струйка крови. Почему мне никогда не нравились ее бледно-голубые глаза? Наверное, потому, что именно такими они и остались: застывшими стеклянными глазами смерти.
Случилось всё, когда мы уже прошли большую часть дачного поселка. Зверье сновало со всех сторон. Много зверья. Зайцы прыгали по дачным зарослям, и по их недоуменным взглядам было понятно, что людей они никогда не видели. Попадалась и более крупная дичь. Она пряталась по кустам и, как правило, разбегалась задолго до нашего появления. Чувство опасности притупилось. Наверное, потому, что мы чувствовали себя детьми, попавшими в страну изобилия (в рай, поправил бы меня Хаймович).
Меж тем количество зверья резко уменьшилось. Нужно было насторожиться, но я не сразу обратил на это внимание. А когда они стали сжимать кольцо, было уже поздно. Собаки появились сразу со всех сторон. Прижав женщин к добротному высокому забору, оставив их за спиной, мы ощетинились автоматами. Странные были собаки. Здоровенные серые псы с черной полосой вдоль хребта. Они не боялись ни нас, ни нашего оружия. Молча, без лая и рычания, они перекрыли узкую дорогу спереди и сзади, преградив нам пути отступления.
Косой дал очередь. Пес чуть увернулся и прыгнул вперед. И вдруг в страшном молчании они рванули на нас одновременно со всех сторон. Мы палили без остановки. Кажется, удалось сбить одного или двух. Когда сзади закричали женщины, я обернулся и увидел, как невесть откуда взявшийся пес сбил с ног Марту и одним махом вырвал ей горло. Кровь брызнула во все стороны. Мишка, боясь зацепить Марту выстрелом, бросил никчемный автомат и, зарычав, с ножом прыгнул на пса. Они покатились по дорожке грязным комом. Я, взявшись за горячий ствол, принялся орудовать им как дубиной, круша головы и спины с черной полосой посередине. Все время старался не упускать Розу из виду, но все же прозевал. Зажмурив глаза, она щелкала разряженным пистолетом, а в руку ей впился зубами пес.
Тут сознание мое померкло. Пришел в себя я в незнакомом месте.
Весь в крови и грязи и абсолютно голый. Я стоял на четвереньках и тяжело дышал. Напротив меня стоял черный пес. Он тоже дышал, на боку его зияла открытая рана, через которую вываливались кишки. Мы смотрели друг другу в глаза. Он отвел взгляд и, вдруг развернувшись, бросился бежать, волоча по грязи кишки. В один прыжок я настиг его и рывком сломал ему шею. Развернувшись, я увидел в конце улочки наших и побежал к ним. Точнее, поплелся, бежать не было сил. Всё было кончено. Я подошел и уперся взглядом в ствол, направленный мне в брюхо.
– Стой!
Поднял глаза и увидел Сережку Шустрого, очень напуганного Сережку, перепачканного в грязи Сережку, с большими круглыми глазами, на которых вот-вот готовы были навернуться слезы.
«Ты что?» – хотел я сказать ему, но язык меня не слушался.
– Какого хрена?! – с трудом выдавил я.
– Ты один… один из них! – заикался Шустрый. Наши подпирали забор, сидели прямо в грязи. Их было подозрительно мало. Так, начал считать я, Роза, моя красавица, здесь, Хаймович – что ему сделается, Луиза с младенцем – отрадно. И всё? Всё?! Я помотал головой, наводя резкость в глазах. А вот и Косой хромает по дороге. Однако.
– Перестань, Сергей, это же Толстый, – устало махнул Шустрому Хаймович.
Опа! Это что-то новенькое, дед первый раз в жизни меня по кличке назвал. Сережка, нервно обернувшись на деда, меня пропустил, но ствол не опускал. Ковыляя, подошел Федор и обреченно сказал:
– Они утащили их…
Он устало привалился к забору рядом с Луизой. И продолжил:
– И какой хрен нам пользы от твоих уколов, дед, если нас все равно убивают? Вечная жизнь, бессмертие!.. Туфта!
– А я никогда не говорил, что меня нельзя убить, – отозвался дед, – но польза от уколов несомненна. Ты посмотри на свои раны.
Косой нехотя откинул рваный мокрый рукав и мельком взглянул на грязную руку со свежим розовым рубцом.
– Угу, – кивнул он вяло, без эмоций. – А с этим что делать будем? – кивок в мою сторону.
И столько в его тоне было отчужденности, что мне стало не по себе. Я сразу вспомнил, что голый. Мурашки пробежали по коже, поднимая волоски дыбом.
– А разве с ним что-то нужно делать? – спросил, в свою очередь, Хаймович. – Толстый, он и есть Толстый. С его талантом видеть невидимое ты мирился. Вот в нем открылся и еще один. Даже более полезный. Я так думаю, что инъекция препарата дает способность к метаморфозе. Небезызвестный вам Муха тоже пользовался этим даром время от времени…
– А ты, старый, чего?..
– Видимо, именно потому, что старый. Мало иметь склонность, нужно иметь еще желание эту склонность реализовать.
Роза подошла ко мне и стала обтирать мое лицо сухой тряпочкой. На ее руке розовели следы от зубов. Она протянула мне смену одежды, вынутую из рюкзака, клетчатую рубаху и джинсы. Не люблю я их, стесненно себя чувствую. Но мой любимый камуфляж канул в неизвестность. Пришлось напяливать что есть.
– А они, зверье это… не собаки, гадом буду, не собаки…
– Хм, – хмыкнул Хаймович, – возможно, но только что они тогда?
– А мы что, ни одного не подстрелили? – спросил я, застегивая рубаху.
Федор с Хаймовичем переглянулись.
– Ты что же, ничего не помнишь?

* * *

– Лохмотья одежды отлетели от тебя в разные стороны. Издав громкий злобный рык, ты рванул навстречу псам, сметая их на своем пути, раскидывая лапами направо и налево. Того, который посмел вцепиться Розе в руку, оно… то есть ты, порвал на две части и раскидал куски в разные стороны. Собаки отбежали подальше. Они перегруппировались. И пока ты… – Хаймович замялся, – словом, они утащили всех…
– Как утащили?
– Вцепились с двух сторон в руки и волоком, – ответил Косой.
– А ты что делал? – спросил я у него.
– В песочнице игрался! – рявкнул Федор. – Отбивался как мог.
– А я?
– Тут вылетел громадный, черный, вожак видимо. Вот с ним ты сцепился серьезно. И покатились вы с ним вдоль по улице. Назад ты один пришел.
– А трупы-то где?
– Того, что ты порвал, глянь за забор. Остальных они утащили.
– А на фига?
– Не думаю, что для того, чтобы съесть, – сказал Хаймович. – Они забрали своих раненых и убитых с поля боя, как люди.

* * *

Руслан шел, почти не разбирая дороги. Он лишь прислушивался к звукам леса, привычно и бездумно фиксируя окружающее. Мысли его были заняты другим. Нет, он ни за что не возьмет Настю, чуждую ему по духу, приставучую, как живица, и приторную, словно корень солодки. Мучиться с ней всю жизнь? Да ни за что! И позора изгнания он тоже не хотел. Лучше уйти самому, прихватив свои незамысловатые пожитки.
Руслан пошел куда глаза глядят. Он знал, что где-то есть и другие общины, и им нет числа. Отец-основатель славно потрудился за свой долгий век. И дети его рассеялись по всему необозримому и бескрайнему лесу. Повезет, думал Руслан, его примет другая община. А не повезет, так не повезет. Дальше он не загадывал. Что будет, то и будет.
Однако уйти далеко он еще не успел, когда почувствовал, что его догоняет кто-то. Встревоженно затрещали спугнутые сороки. Руслан сошел с тропы и, вернувшись чуть назад, замер за большой корявой сосной, обильно истекающей янтарным соком. Запах его теперь точно не учуют. Через мгновение на тропе появился Лис, бегущий по его следу. Рус свистнул.
– А, вот ты где! – обрадовался Лис. – А я гадаю: успею, не успею.
Руслан вышел из-за дерева навстречу Лису.
– Прощай, друг, – сказал он, протягивая руку. – Я навсегда ухожу. Нет мне места в общине.
– Я так и думал, – оскалился Лис, – вот, гостинец тебе прихватил.
И он достал из-за пазухи тонкую рукопись в зеленой, как листья, обложке. Рус ахнул.
– Да ты!.. Ты понимаешь, что натворил?! Теперь меня вором считать будут! Меня?!
И без размаха съездил Лису в ухо, тот рухнул как подкошенный. Правда, тут же вскочил, держась за ухо.
– Почему тебя? Я же спер?
– Да потому, – скрипнул зубами Рус, – что я ушел, а книжица пропала. Ежу понятно, кто украл! Ты вернешься, а я нет. Значит, на меня думать будут!
– А кто тебе сказал, что я вернусь?
– Ты дурака не валяй, через год имя получишь и женишься. Заживешь как все.
– На ком? На Настьке? И даром не нать. Я все обдумал, Рус, у меня шансов нет, с тобой иду.
– Ты это серьезно?
– А ты? Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что невеста у нас одна. И пока ее староста не сбагрит кому-нибудь, других не предвидится. А остальные девки малы еще. Их ждать до седой бороды можно.
Руслан почесал короткую бородку. Такая очевидная мысль не приходила ему в голову. А значит, его женитьба на Насте была спланирована старостой заранее, и он сам дал ему повод. Отсюда следует, что кража рукописи не воровство, а наказание подлого старосты. Такой расклад Руслану понравился. Он повеселел и хотел в порыве чувств хлопнуть Лиса по плечу, но тот ожидал другого, поэтому отпрыгнул метра на два.
– Ты чего?
– Правильно, все правильно ты сказал и сделал. Надо было старосту наказать! Давай сюда книжицу, почитаю на досуге.
От такой перемены Лис опешил и, еще не вполне доверяя, опасливо протянул рукопись.
– Ты серьезно?
– А когда я шутил?
– И то верно, шутник из тебя, как из ежика птица.
– А разве ежи не летают?
– Ну это если пнешь, – рассмеялся Лис. – Куда подадимся-то?
– Людей искать, давай прямо до старой дороги. Она куда-нибудь да выведет.
Лис выразительно покрутил у виска.
– Кто на нее ступал, назад не возвращался.
– Так мы назад и не собираемся, – усмехнулся Руслан. – А что с людьми на ней происходит, там видно будет. Может, и ничего страшного. Как знать.
– Может, – пожал плечами Лис. – Да, вот еще, чуть не забыл, – сказал он, доставая хрустящий тонкий мешок, – это для книжицы. Он воду не пропускает.
– Знаю.
Руслан сунул рукопись в мешочек и, завернув, отправил за пазуху. И друзья неторопливо, но, постепенно наращивая ход, двинулись по лесу. Привычка двигаться почти бегом приобреталась с детства. Зверье от поселения людей уходило все дальше. И нужно было успеть дичь добыть и засветло вернуться. Редко кто из охотников отваживался ночевать не в своем доме. Спать привязанным к дереву не у всех получалось и не всегда спасало.
Не спасало это ни от топтыгина, ни от рыси. А большой змей так подкрадывался во тьме, что, проснувшись в его объятиях, и вскрикнуть не успевали. Он сдавливал, ломал кости, поломанные ребра протыкали легкие, и вместо крика человек пускал только кровавые пузыри.

* * *

Шустрый держал в руках то, что осталось от моего ботинка. Кожа лопнула по швам и лепестками держалась на подошве, тоже, между прочим, лопнувшей. Хаймович откашлялся.
– Печально я гляжу на наше поколение, его грядущее иль пусто, иль темно… Что теперь с тобой, босоногим, делать? – спросил он у меня.
Ввиду отсутствия ответа, я пожал плечами. Ногам было зябко, и они подмерзали. Сбитый ноготь на большом пальце правой ноги кровил, теперь там у меня билось сердце. Другой обувки не было и не предвиделось. Расклад выходил грустный, как теперь шлепать по грязи? Не скажу, что ноги у меня нежные и холеные. Об пятки впору было ножик править. Однако к холоду они непривычные.
– Ну вот что, предлагаю пошарить по дачным домикам. Дачники – народ запасливый. Какие-никакие сапоги найти можно.
Не теряя времени, мы двинули по ближайшим подворьям. Обуви оказалось валом. Дырявые кроссовки, резиновые шлепанцы, которые Хаймович именовал сланцами, были и простые тапочки со стоптанными пятками. Я присмотрел себе пару таких, тесноватых и спадающих с ног. Если дырки проделать и на шнурки взять, продержаться можно. Как вдруг Косой издал окающий возглас и извлек на свет божий некие говнодавы необъятных размеров. Говнодавы были целиком резиновые, черные и доставали выше колена.
– Замечательная обувка рыбака и охотника! – обрадовался старый. – Ну-ка, Максим. Примерь на ногу!
– Чего мерить, и так видно, что большие.
– Это и хорошо, в другой раз, может, не порвутся.
– Другого раза не будет.
– Ой! Не зарекайся! Эта твоя новая способность очень для выживания полезная. Ты же теперь с Мухой почти наравне. Тоже можешь присоски отрастить.
– Дед, ты же, помню, говорил, что не было у Мухи никаких присосок?
– Каждому знанию свое время, – вздохнул дед, – скажи я тебе тогда, что он на самом деле мог, разве ты поверил бы? А если и поверил, то опять-таки начал бы ненужные вопросы задавать.
– Ненужных вопросов не бывает, – ответил за меня Федор, – лучше знать раньше, чем позже.
Но его выпад старый проигнорировал и продолжил:
– А теперь, Максим, давай я тебя поучу портянки мотать. Вот и обрывки твоих штанов пригодятся.
Пока дед пеленал мне ногу, как младенца, закололо в висках. Быстро и пронзительно, словно Розина швейная машинка иголкой застучала. Я зажмурил глаза и увидел красные точки, приближающиеся со всех сторон.
– Они возвращаются…
Все разом оглянулись. Еще одной встречи нам не пережить.
– Быстро в дом! – скомандовал Хаймович.
Мы и без его команды влетели в домик, в котором Косой нашел болотные сапоги. Вторую ногу я наспех сунул в сапог и мельком глянул на дом. Домик был добротный, из серого силикатного кирпича, крытый железной черепицей. Не было бы в нем окон, цены б ему не было. Но вот мы уже внутри и переворачиваем кровать. Матрац падает на пол, мыши разбегаются из него врассыпную, с писком и возмущением. Два пинка – и спинки отлетают, прислоняем панцирной сеткой к окну. Древний кухонный стол подпирает сооружение. Остается еще одно окно и кровать поменьше. Но, немного подумав, решили ее не трогать. Правда, есть еще веранда с длинным стеклянным окном, там нам не продержаться. Поэтому отступили мы сразу во вторую комнату. Нас шестеро, а комнатка явно на двоих. Тесно. Мы бестолково топчемся.
Ревет Максим-младший. Вот досталось пацану с детства. Никакого покоя. Луиза затравленно оглядывается в поисках безопасного места. Я сметаю половик с пола. Нога задевает за большое металлическое кольцо. Крышку на себя. Так и есть! Погреб. Черная яма дохнула на нас застарелым гнильем и мышиным пометом. Покрытые белой плесенью мохнатые ступеньки.
– Роза, Луиза, давайте вниз!
– Шустрый! Ты с ними, – махнул головой Федор. Сережка не успел взъерепениться, как я схватил его за плечи и, шепнув на ухо: «Ты последний защитник, если что…» – отправил его следом. Обеденный стол перевернули и прикрыли крышку погреба. Вот и готовы. Хаймович притулился спиной к панцирной сетке, прикрывающей оконный проем. В его руках появилась тонкая сигаретка, которую он покрутил в пальцах и наконец прикурил.
– Ну, пожалуй, и всё, хлопцы. Зря вы меня послушали, дурака старого. В пригороде, может, еще пожили бы…
– Чему быть, того не миновать, – мрачно сказал Косой, под завязку набивая магазин.
– Всё обойдется, – заявил я, сам еще не веря своим словам и предчувствиям. Но все же, следуя примеру Федора, давил патроны один за другим.
– Может, это не они? Ты не обознался?
– Они. Но я думаю, обойдется. Вы здесь посидите, я сам к ним выйду.
– Максим, даже стань ты мишкой косолапым, ты не справишься с ними один.
– Кем?
– Медведем, как ты давеча превращался.
Вот оно что! А они скрывали от меня, мямлили что-то. Себя-то со стороны я не видел.
Проблеск гордости и некоего самоуважения мелькнули у меня. Неплохо. Этим собакам стоило меня уважать и бояться. Хотя не собаки они, прав Косой, не собаки.
– Попробую договориться. Только вы не… Словом, если шума не будет, не стреляйте.
– Максим, – испытующе посмотрел на меня Хаймович, – ты зря не геройствуй. Это тебе не рой с коллективным разумом, а дикие собаки.
– Попытка не пытка, – сказал я и, чтобы больше не оттягивать неизбежное, с бьющимся сердцем переступил порог комнаты, прикрывая за собой дверь. Так же тихо и нежно открыл входную дверь и, выйдя на крыльцо, присел на корточки. Так удобней им в глаза смотреть.
Пятеро псов сидели полукругом передо мной. Десять глаз тяжело, не моргая, уставились на меня. Они ловили каждое мое движение. И хоть сидели они вполне свободно, хвосты были вытянуты по струнке. Я знал, что набросятся они мгновенно, если что…
Поэтому, сидя на корточках, я вполне мог их обдурить. Как далеко я могу прыгнуть из этого положения, они понятия не имеют. И прием этот на других собаках проверен и испытан не раз. Ну что ж, пора с ними потолковать. Настроившись на более крупного кобеля в центре, я мысленно спросил:
– Зачем пришли? Кроме смерти, вы ничего здесь не найдете. 
– Ты один. Зачем угрожаешь? 
Недовольное ворчание. Верхняя губа приподнялась, обнажая клыки. 
– Я не один, и ты это знаешь. Незачем врать. 
– Моим соплеменникам несвойственно вранье… Мы не то что презренные… – непонятное определение, видимо относящееся к нам, двуногим. 
– Вы пришли за добычей? Вам мало? 
– Нет. Но мы не успокоимся, пока не убьем всех.. 
– Вы голодны? Кобель фыркнул. 
– Вы наши враги изначально. 
– Так о чем ты хотел поговорить? 
– Ты не такой, как они, ты перевертыш, и, кроме того, ты в честном бою убил вожака. Можешь уйти. 
– О, как! Только они мое племя, и я их не брошу. И, кроме того, – я оскалился, тоже показывая зубы, – убивший вожака сам становится вожаком! 
Тут я, как говорится, попал в десятку. Псы оживились и даже попытались привстать. 
Но главный так зыркнул на них, что они присели назад. 
– Не забывай, что ты не один из нас! 
– Разве я сказал неправду? 
– Правду, но тебя она не касается! 
– Потому что тебе невыгодно, чтобы я стал вожаком? Ведь вожак сейчас ты?! 
И он прыгнул. Я предчувствовал это. Поэтому натолкнулся он не на смешного человечка, нелепо сидящего на корточках, а на распрямленную пружину с ножом в левой руке. 
И она вспорола ему брюхо снизу вверх, пока правой рукой я отводил его оскаленную пасть. Он отчаянно взвизгнул и отлетел от меня метра на четыре. Псы, не ожидавшие такого поворота, повскакивали со своих мест и устремились ко мне. 
– Сидеть!  – рявкнул я на них не только мысленно , но в полную глотку.
И они отступили. Грудь моя высоко вздымалась, словно после долго бега. Куй железо, пока горячо, успех надо закрепить.
– Кто теперь вожак?! Ну?! Кто вожак?
Мысленно же я говорил: кто не признает меня, отправится следом! В кусты смородины, со вспоротым брюхом! 
Окровавленная рука сжимала нож. И именно к этой руке подошел сначала один пес, поджав хвост под брюхо. Он обнюхал руку и лизнул в знак преданности. То-то же! Я оскалил зубы. Подошел еще один, усиленно подметая хвостом двор и прижав уши. К оставшимся двум я подошел сам, свалил их на землю, ухватив за загривки. И они подняли лапы, открывая серые мягкие животы. Я не удержался, провел правой по брюху. Пес настороженно следил за моей рукой. Двое первых оказались за спиной, но я, не упуская их из виду, мысленно зарычал, а когда обернулся, они сидели, прижав уши.
Дело сделано! Сердце ликовало.
Скрипнула, приоткрываясь, дверь, выглянул Хаймович:
– Эй, Маугли, не забудь им сказать, что вы одной крови.
– А кто такой Маугли?

* * *

Небольшой пригорок перешел в низменность. Сосновый бор, перемежающийся березами и кедрами, уступил место елкам и пихтам. Лес потемнел. Пихтовая горечь стояла в воздухе, забивала нос и оседала на нёбе. Лис сплюнул этой горечью. Не любил он такие места. Из-за несносного хвойного аромата не учуять было ни добычи, ни врага. Одно хорошо – зверье в этих местах тоже не задерживалось. То ли неприветливость ельника, то ли запах этих мест был ему не по вкусу. Толстый ковер хвои, сухой и пружинистый на пригорке, стал проваливаться под ногами. И в глубоких следах заблестела вода. Болото близко. Руслан замедлился, озираясь по сторонам. И что он мог учуять, если и тонкий нюх Лиса пасовал в таких местах?
– Рус, ты чего?
– Да вот смотрю. Не было тут болота раньше. Или не туда мы забрели?
– Ну ты, брат, даешь? Не вчера родился. Охотник в лесу заблудился? Кому сказать, засмеют!
– Тсс! Не в этом дело! – скривился Руслан.
– А может, леший запутал? Так давай одежку наоборот наденем и всего делов!
– Ты еще голову с жопой местами поменяй, чтоб он помер со смеху!
– Не, ну правда, так старики советуют.
– Мало ли что они советуют! Мне вон на Настьке жениться присоветовали.
– И то верно.
– Вот сам на ней и женись!
– А я че, я ниче, – расплылся в улыбке Лис. – Что ты высматриваешь? Давай по краю болото обойдем.
– Угу, по крайней мере куда-нибудь да выйдем.
Забирая всё правее и правее, проваливаясь порой по колено, охотники все брели и брели. Солнце уже спряталось за макушками елей. Ощутимо свежел воздух, напоенный избытком влаги.
– Сдается мне, – сказал Руслан, отплевываясь от гнуса, лезущего во все отверстия, – что дурака мы сваляли. Напрямки надо было пройти или по левому краю взять, давно бы вышли.
– Ага, или утопли бы давно и отмучились. Поперся я с тобой на свою голову.
– Ну так я тебя вроде не звал?
– Сам же говорил, что друга в беде не бросают. Так что не волнуйся. От меня так просто не отделаешься.
Лис тоже плевался гнусом и давил мошек, запутавшихся в короткой курчавой бороде.
Вроде ничего особенного сказано не было. Обычное словоблудие. Но у Руслана на душе потеплело, и он вдруг неожиданно сам для себя сказал:
– Знаешь, друг, я тут подумал… А чего тебе безымянным оставаться, вот какое тебе имя нравится? Человеческое?
– Света, – застеснявшись, произнес Лис, представляя румяную и дородную жену кузнеца.
– Света? – удивился Рус. – Ну Света, так Света, только намаешься ты с ним.
И Руслан громко и раскатисто засмеялся, распугивая птиц. Лис опомнился:
– Ты чего?
– Я ж тебе, дурню, предложил именем обзавестись. Спрашиваю, как бы зваться хотел? А ты Света… Ну будь по-твоему, Света… Ой, не могу!
И он опять закатился от смеха, сгибаясь пополам.
– А разве можно самому имя выбирать и называться? – смутился Лис.
– Так не принято, но ты же не сам – я тебя назову на правах старшего. Света!
– Хорош ржать! Я не расслышал просто, что ты спрашивал. Николай подойдет.
– Подойдет? – переспросил Руслан и опять зашелся от смеха.
– Рус, ты мухоморы по дороге не ел? Чего закатился?
– Да побасенку вспомнил: привязали мужика к дереву. День стоит. Второй стоит. Тут дед из кустов выходит, спрашивает: «Чего стоишь?» Тот отвечает: «Разбойники привязали. Два дня стою. Ни один хрен не подходит». А дед предлагает: «Может, мой подойдет?»
– А-а-а! – рассмеялся Лис. – Не слышал такую побасенку. А кто такие разбойники?
– Да те дикие, что из города приходили. Мужиков убивали, девок насиловали.
– Слышал. Их, говорят, тогда полно было. Но они перемерли все вскоре. Хворые они были.
– Это да. Фух! – выдохнул Руслан, вытащив ноги из трясины.
Впереди показалась небольшая возвышенность, и идти стало легче.
– А говорят, род наш от городского пошел. Вроде сам Он из города вышел?
– Брехня! Сам посуди, если все городские перемерли. Изверги да людоеды они были.
– Ну не все же…
– Лис, я не понял, ты что, сомневаешься, что род от Бога посланный был?
Лис замялся и промолчал по привычке. Руслан всегда был к старейшинам приближенный и в грамоте начитанный. Законы и писания он чтил, и спорить с ним было себе дороже.
Вот ноги ступили уже на твердую почву. Посредине пригорка торчала чахлая березка с уныло опущенными ветками. Она возвышалась среди прочих, как взрослый средь детворы. Молодь ельника была в рост человека и чуть пониже. Не выделяйся она среди прочих, Лис, может, и не увидел бы странную зарубку на белом стволе. И взглядом указал Руслану.
– Глянь.
Руслан всмотрелся и зашевелил губами.
– Вася крест Наташа. Хм!
– Это чего?
– Вот и я думаю, что он хотел этим сказать? Вася понятно. А святой крест при чем?
– Я думаю, он понимал, что Наташа – это его крест, и по жизни нести ему.
Руслан замотал головой.
– Ты, Лис, соображаешь, когда хочешь. И действительно, так просто и сильно сказано про жизнь и любовь.
– Я вот только одного не понимаю, кто это на дереве вырезал. Да еще посреди болота?
– Ну, скажем, не посреди, а на краю. Да и болота тут не было раньше. Но не из наших точно.
– Ага, у нас так мудрено никто не выражается.
– Хотя, – ощупал Рус след пальцами, – судя по следам, резано не так давно. Весной, от силы зимой прошлой.
– Надо быть поосторожнее. Значит, чужие сюда заглядывали.
– Какие они нам чужие, если род у нас один.
– Они могут об этом и не знать, и не помнить. Да мало ли…
– Ты прав.
Отсюда с пригорка открывался вид на низину с редкой растительностью, всю залитую туманом. Туман оказался и спереди и сзади. Только что не было его – и вот он. Непостижимым образом охватывал все вокруг. И вместе с туманом, казалось, болото охватило всю местность. Этого не могло быть, но было. Небо посерело, и солнце пряталось за взвесью тумана. Отвлеченные изучением надписи, друзья не сразу заметили перемены. Вместе с туманом страх ужом заполз в душу. И поселился где-то под сердцем.
– Чертов лес! – сказал, оглядываясь, Рус. – Сколько лет живу, сроду такого не бывало!
– Слышал я о таком, – нехотя молвил Лис. – Это туман забвения. Кто в него входит, забывает все. Говорят, Ябеда из такого тумана вышел… Ни бе ни ме ни кукареку. Откуда пришел, не помнит, вообще ничего не помнит. Прибился к нам. Вот.
– Хм, а я и забыл. Не поверил и забыл. На Ябеду без слез-то не глянешь.
– Чудны дела твои, Господи.
– Знаешь, Николай, я мало чему верю, если это не святое писание или пока сам не увижу. Но уверен я в одном. Настоящего человека, если он чего-то сильно хочет, никто с пути не собьет и забыть ничто не заставит. Вот сейчас мы в туман спустимся, и ты постарайся запомнить, что зовут тебя Николай. А я твой друг Руслан. И выйдем мы из тумана такими же, как и вошли.
– Верно, всё верно, – ответил Лис, отворачиваясь, чтоб Руслан не увидел, что его глаза увлажнились.
Друзья вытащили из-за пояса топорики с длинными ручками. Мало ли на кого в тумане напороться можно. И спустились в лощину. Под ногами на удивление не хлюпало. Туман висел плотный. Видимость ухудшалась. Видно было шагов на десять вокруг, не больше.
– Спасибо за имя, Рус, – обронил Лис, шедший чуть сзади.
– Не за что, Николай. Ты меня только в тумане топориком по башке не рубани от избытка чувств.

* * *

Туман сгущался плотной пеленой. Темнело. Все живое вроде вымерло. Не квакали лягушки. Не звенели сверчки. Даже вездесущая мошкара не гудела вокруг. Птицы не пели. Но сказать, что в тумане ничего не было, было бы неправдой. Шорохи и звуки раздавались то тут, то там. Неясные, но вполне осязаемые тени то перебегали дорогу, то скользили навстречу и пропадали в серой завесе тумана, не приближаясь к друзьям, не касаясь их. Где-то заплакал ребенок.
Руслан дернулся на звук. Николай осадил его, дернув за рукав:
– Не отвлекаемся. Ты сам говорил. Пойдем на звук – и будем плутать тут вечно. Черти это, не иначе.
– Бог мне защитник!
– Но не здесь, Рус, не здесь…
Слова прозвучали глухо и погасли, словно придавленные подушкой. Руслан хотел что-то сказать, но передумал и сказал другое:
– Идем прямо, ни на что не отвлекаемся, если нам не угрожает.
И они двинулись дальше, крепко сжимая топорики в руках, чтоб рубануть, если что, быстро и без размаха.
– А-а-а! – донеслось из тумана. – Помогите! Тону! Молодой женский голос звонко закричал справа.
– Наташа! – отозвался слева юношеский баритон. – Наташа! Ты где?!
Заржали кони и пронеслись где-то. Гулкий топот раздался впереди. Ощутимо дрогнула земля под ногами. Забряцала упряжь. Незнакомые голоса на неизвестном языке что-то закричали, угрожая. Друзья перехватили топоры поудобнее и подняли над головами, готовясь встретить конницу. Но незримая конница прошла сквозь них. И перестук копыт стих так же внезапно, как и начался.
Но тут из тумана выплыла какая-то громадина. Поначалу они приняли ее за призрак. Но она не исчезала. Скала, навскидку определил Николай. Голова зверя, мертвого зверя, прикинул Руслан. Подойдя ближе, они убедились, что ошибались оба. Громада была рукотворная. Четыре черных колеса выдавали ее с головой. Темно-зеленая и железная. Руслан стукнул топориком и подивился тому, как легко топор пробил железную шкуру. Стоило ли на такую железо тратить? Положив руку на вытянутую железную морду, Лис сказал, что она теплая. Два желтых глаза тускло светились на конце морды, освещая то, что было перед ней…
А перед ней пятеро лежали у костра. Точнее, у кострища. Костер давно потух. А может, недавно? Угли зловеще мерцали в черноте золы. Сыны змея, подумал Руслан, осматривая тела в зеленой с разводами одежде. Спят, решил Лис, поводя носом и не чувствуя приторно-сладкого мертвецкого духа. Мертвые, заметил Рус, оценив тяжелую каменность поз. Подойдя ближе, он положил палец на шею угрюмому типу в зеленой кепке с козырьком. Шея была грязная, жилистая и удивительно теплая. Сердце в жилке не прощупывалось, глаза стеклянно упирались в костер. Но назвать тело мертвым язык не поворачивался. Они просто не здесь и не сейчас, решил Руслан. Души их танцуют с предками, а тела лежат здесь. Меж тем из нутра машины донесся взволнованный и приглушенный голос, перебиваемый шумом и хрипами:
– Пятый! Пятый! Я База! Пятый, ответь Базе! Куда вы делись, мать вашу! Выродки прут, каждый ствол на счету!
– Пятый! Пятый! Я База! Ответь… тут… Взволнованный голос оборвался на полуслове и пропал, задавленный шумом. Друзья переглянулись.
– Глянь, – проронил Лис, поднимая непонятный предмет – смесь дерева и железа.
– Оставь.
– Думаешь, они очнутся?
– Не думаю, но воровство у беззащитных не красит. Уходить надо, и побыстрее.
Лис согласно кивнул.
– Как бы самим так не зависнуть.

* * *

…ряд аномалий, встретившихся мне на пути в город… вызывал недоумение. Их невозможно было объяснить ни ядерной катастрофой, ни каким-либо природным откликом на последствия катастрофы. Я решительно не понимал происходящего. Феномены явно были как-то связаны со сдвигами либо провалами во времени и пространстве. Какие технические опыты и эксперименты человечества могли привести к таким последствиям? 
А если это коллайдер? Но он во Франции. Хотя кто знает его истинную мощь и на что он способен? Жаль, что мои познания в физике весьма скромны. Иначе я не пожалел бы сил и времени, чтобы добраться до него и выяснить его судьбу. Впрочем, я сомневаюсь в его причастности. Из вероятных причин (если исключить вмешательство человека) остаются только зеленые человечки и летающие тарелки. 
…не верю… ни в других. Для анализа ситуации пока слишком много неизвестных. 
Надеюсь набрать фактов побольше, а потом… 

* * *

Пройдя по болоту чуть дальше, Руслан с Лисом углубились в густо растущий камыш, обрамляющий целую россыпь небольших плесов. По озерцам плавали утки, лысухи, гуси, изредка белели важные, словно точеные, фигурки лебедей. На приближение людей живность реагировала слабо, даже не взлетала, а лишь отплывала подальше. Туча потревоженных комаров поднялась из камыша и с гулом вилась над людьми.
– Во! Живности тут! – с восторгом сказал Руслан, натягивая лук и решая, какую бить утку – ту, что справа, или ту, что слева. Или все же гуся?
– А я бы предпочел, чтобы ее было поменьше, – сказал Лис, сплевывая залетевшую в рот мошку, истово отмахиваясь веточкой от лезущего во все отверстия гнуса.
– Фух! – со свистом ушла стрела, пробив серое тельце гуся, но, на удивление, переполоха среди птиц не вызвала. Те, которые плавали рядом, лишь отплыли от внезапно нырнувшего гуся в разные стороны.
– Ну я пошел, – сказал Николай, и через пару мгновений рыжий силуэт скользнул по черной глади воды. Заметив появившуюся невесть откуда лисицу, утки тут же поднялись на крыло, оглашая окрестности громким криком, предупреждая сородичей. Лис доплыл до качающегося на воде гуся и, ухватив пастью за крыло, поплыл назад.
– Что ты творишь! – громко возмутился Руслан. – Всю дичь распугал!
Но голос Руслана словно увяз в густом тумане, по-прежнему клубящемся над местностью.
А через мгновение Руслан просто потерял дар речи, когда за спиной плывущего Лиса вдруг показалась из воды огромная змеиная голова.
– Лис! Сзади! Берегись! – что было сил крикнул Руслан, как раз в тот момент, когда открывшаяся пасть, размером с бабкин сундук, заглотила Лиса вместе с тушкой гуся и скрылась под водой.
«Боже мой! Что же мне теперь делать?» – ошеломленно подумал Руслан и, подобрав одежду товарища, пошел вокруг плеса, вглядываясь в черную, непроглядную воду. Всё еще надеясь на чудо, что вот сейчас его друг вынырнет из воды целый и невредимый…
– Во! Живности тут! – с восторгом произнес Руслан, натягивая лук и решая, какую бить утку – ту, что справа, или ту, что слева. А может, всё же гуся? Гусь крупнее. На двоих поесть как раз хватит.
– А я бы… тьфу, – сказал Коля, сплевывая залетевшую в рот мошку и с остервенением отмахиваясь от тучи гнуса, – предпочел, чтобы этой живности было поменьше.
– Фьють! – свистнула стрела и ударила в серого гуся, на миг утопив его в воде.
– Ну я пошел, – бросил Николай, тут же с наслаждением трансформируясь в рыжего зверя, которому комары нипочем. Рыжим пятном лисица возникла на черной глади воды и вызвала нешуточный переполох. Птицы закричали, забили крыльями по воде, поднимаясь в воздух и предупреждая криками сородичей о появлении хищника.
– Ну что ты творишь! – возмутился Руслан. – Всю дичь нам распугал!
Его громкий окрик, словно в вате, утонул в густом тумане, клубящемся над камышом. А Лис тем временем, ухватив тушку гуся зубами, плыл уже назад. И вдруг за его спиной из воды вынырнула огромная змеиная голова, размером с бабушкин сундук. И только Руслан открыл рот, чтоб крикнуть и предупредить друга, как пасть сомкнулась, заглотив лисицу вместе с гусем.
«Руслана прошиб пот. Что же мне теперь делать?» – подумал он. Растерянный, он зачем-то подобрал одежду друга и пошел вокруг плеса, всматриваясь в бездонную черноту воды. Всё еще не в силах поверить в произошедшее и в надежде на чудо, что Лис вынырнет сейчас целый и невредимый. И только он поравнялся с тем местом, с которого стрелял в гуся, как всё повторилось.
– Во! Живности тут! – с восторгом сказал Руслан, натягивая лук и выбирая, в какую дичь стрелять.
– Тьфу! – сплюнул попавшего в рот комара Лис, с ожесточением отмахиваясь веточкой от гнуса, – поменьше бы этой живности, – сказал он, имея в виду комаров, тучей кружащихся над ними. А Руслан вдруг отпустил лук, ему стало нехорошо, впервые в жизни. Словно заноза в сердце впилась.
– Ну чего ты? – спросил Лис. – Стреляй давай! А я сплаваю. Достала уже эта мошкара! Знаешь, как хорошо быть зверем?
– Знаю, – мрачно ответил Руслан. – У нас там еще еда есть? Есть. Хватит пока. Что-то мне тут не нравится. Пойдем отсюда.

* * *

Болото закончилось внезапно. Сразу за камышом началось редколесье. И хоть земля еще была мягкой и проваливалась под ногами, но впереди угадывался густой лес. Меж тем навстречу им стал приближаться какой-то звук: та-та-та, та-та-та, та-та-та! Земля под ногами ощутимо дрогнула. Руслан с Николаем переглянулись. Что это? Неизвестно, но лучше спрятаться от греха подальше.
Впереди показался небольшой овраг. Друзья нырнули в него, чтобы упереться в насыпь. Кто-то неведомый и тяжелый приближался слева. Та-та-та, та-та-та, та-та-та! Земля затряслась под ногами гиганта. Два желтых глаза засветились, рассеивая туман. Лис с Русланом упали ничком на дно оврага, сминая кусты полыни. Чудище вынырнуло из тумана, громыхая железными ногами, и устремилось в туман. Казалось, ему нет конца, этому железному, вонючему змею. Местами он был прозрачный, и сквозь свет в окнах угадывались силуэты людей. Матерь Божья! Скольких он съел? Об насыпь стукнулся какой-то предмет и скользнул вниз к ногам Лиса. Лис инстинктивно поджал ноги и мельком глянул на предмет. Предмет лежал неподвижно и кусаться не собирался. Меж тем железный змей кончился так же внезапно, как и возник. Растаял в тумане его хвост, и тут же стих перестук колес, словно он взлетел в небо или канул в бездонную пропасть. Рус быстро вскарабкался на крутую насыпь и стукнул обухом по чему-то – гулкий металлический звук резанул туман. Николай подобрал упавший предмет и взлетел следом.
– Ни фига себе! Железа-то сколько! – вырвалось у него. – А Гришка наш побирается.
– Это, видать, путь такой, для железного змея. Без него он бы в землю увяз по самую маковку.
– Думаю, змей этот рукотворный. Ты что-нибудь слышал от стариков про него?
– Видимо, это и есть автомобиль. Большая железная телега, на которой в старину много людей перевозили.
– Никогда бы не поверил, если б сам не увидел. Откуда он здесь вообще?
– Спроси чего полегче, – вздохнул Руслан. – Только, мне кажется, я догадываюсь, почему это туман забвения. Намешано тут всякого. А это у тебя что?
– А? – Коля только тут вспомнил о находке и протянул Руслану. Тот взял в руки, внимательно рассматривая.
– Кувшин стеклянный, работы изящной. Емкости малой. Написано… «Русская водка». Запах отвратный, – поднес он к носу горлышко. – Фу!
– Точно, гадость, – согласился Лис, принюхавшись. – Семен не в пример лучше гонит. Неужто такую отраву в старину гнали?
– Я не удивляюсь, что они все перемерли, – фыркнул Рус.
– Знаешь, я подумал: а если нам по этой дороге двинуть в том направлении, откуда махина вылезла? Может, до людей дойдем.
– Мысль неплохая. Давай бегом. А то боюсь, если до темноты не выберемся, можем совсем не выбраться. Дорога-то накатанная.
Отбросив бутылку, друзья припустили изо всех сил, словно стая ворлоков гналась за ними. Бревна между стальными полосами лежали неровно, и бежать было несподручно.
Но все лучше, чем утопать в вязком болоте или уклоняться от ветвей в густом лесу, то и дело, перелазив через упавший ствол или густые поросли кустарника.

* * *

Мне страшно было смотреть в эти преданные глаза. Глаза моей стаи. После того как я увидел, что осталось от наших друзей. Хорошо, что женщины оставались в доме, пока мы закапывали то немногое, что от них осталось. Стая жила по настоящему закону людского племени – не звериному, а именно людскому. Лучшие куски – кормящим самкам и щенкам. Этот факт подкрепил мои подозрения относительно их происхождения, да и вообще…
По мере того как земля скрывала останки, сырыми комьями гулко падала вниз, я лихорадочно соображал, как быть дальше. Как бы я повел себя с Дюбелем, переметнись он на мою сторону? Принять его помощь в борьбе против Джокера – я бы принял. Но положится на него, дружить, да и, положа руку на сердце, просто существовать бок о бок, я бы не смог. В голове не укладывалось. Отказаться же от помощи стаи было глупо. С такой-то охраной дойти до объекта № 7844 – что по проспекту днем прогуляться. Без шума и пыли. Легкая прогулка, не более. Но все же я к ней был не готов. Как вести себя с ними? Быть постоянно настороже, на нервах? Положение вожака шаткое и валкое. Охрана в мгновение ока может превратиться во врагов. И тогда нас просто порвут. Тем паче фраза вожака про то, что мы враги изначально, давала повод реально задуматься. Когда последний ком земли упал на свежую могилку, и Хаймович деловито обстукал ее лопатой, придавая форму, я всё решил. Со стаей надо поговорить по душам, во-первых, выяснить, чего это они людей не любят, а во-вторых, отобрать пятерку самцов для охраны и взять с собой. Незачем всю стаю тащить.
Косой подал деду сбитый из двух штакетин крест, и Хаймович водрузил его на могилку. Мы сняли кепки. Мелко моросил дождь. По короткостриженому ежику Сережки капли стекали на лоб, пробирались через редкие брови и сливались с крупными и солеными слезами, катившимися из глаз. Страшно он плакал. Лицо мертвое и неподвижное, только боль в глазах. Хаймович, мельком взглянув на мальчишку, взял его ладонью за затылок и привлек к себе. Надо же, Шустрый, оказывается, любил Мишку Ангела? А тот его всегда подковыривал. Странная штука – любовь. Казалось бы, не за что ему Ангела любить, вздорный был малый, ядовитый, как самоходка. Ан нет, жалеет его, плачет. А я плакать давно разучился. И вряд ли буду. Хотя вру, буду. Не дай бог, конечно, но если что с Розой случится, или со старым, или там с Косым что. А по другому поводу вряд ли буду плакать.
Постояли мы молча у могилы. Говорить никто не хотел. Да и нечего тут говорить, всё и так понятно. Только дед обронил пару слов:
– Прости им, Господи, прегрешения, пусть земля им будет пухом, царствие им небесное. Аминь.
Мы развернулись уходить, отряхивая штанины от земли. Я шепнул, наклонившись к Хаймовичу: «Подождите меня в доме. Мне со стаей поговорить надо». Дед чуть заметно кивнул, и я направился за ближайшие кусты смородины, где, высунув языки, лежали двое приближенных к моей персоне кобелей. Псы чувствовали свою вину, поэтому от греха подальше залегли в кустах. Оно и правильно. Косой полоснул бы по ним из автомата не задумываясь, попадись они под горячую руку.
– Ну что, гаврики? – обратился я к лохматым вслух и присел на корточки, заглядывая в глаза. Корноухий, с большими карими глазами, взгляд не отвел, но всё же косился на товарища, лежащего сбоку. С ним, пожалуй, и поговорю.
– Почему люди вам враги? 
– Р-р-р! 
– Ты не рыкай! Объясняй внятно. 
Недовольное ворчание. И тут в разговор вступил другой, с коротким хвостом:
– Люди МЫ! Мы – настоящие свободные люди! 
– Вот как? А мы кто? 
– Вы рабы своих нелепых законов, своего облика… 
– А вы нет? 
– Нет. Мы давно выбрали свободу и независимы… 
– От чего независимы? Разве вы так же. как люди, не заботитесь о своем потомстве и самках? Не кормите, не учите? 
– …р-р-р… Мы сами выбрали свой облик. Он лучше, – тут невнятно, но я понял как более приспособленный, – для жизни. 
– Ха! Только сказки мне не надо рассказывать! Ты такой, каким тебя мама родила, и другим тебе не быть. 
Я сознательно провоцировал короткохвостого, ожидая реакции. И она последовала. На моих глазах его стало корежить. Облик поплыл, и передо мной предстал голый мужик, заросший и нечесаный. Чего-то подобного я и ожидал. Вот это аргумент! Аргумент у него тоже был порядочных размеров.
– Мы – люди истинные! – рявкнул он и неуклюже стукнул себя кулаком в грудь. – И мы свободны от ненужных т-р-ряпок, жилищ, ор-р-удий! – покосился он на мой «калаш» за плечом. 
– Ваше дело. А людей-то за что не любите? 
По виду его было понятно, как ему неуютно в нынешнем облике, он стоял полусогнутый и все порывался встать на четвереньки. И смотрел на меня, ожидая моей реакции: мол, достаточно ли для демонстрации. Нет уж, голубчик, не дождешься, пока всё не скажешь!
– Ну! 
– Они… они убивали нас, как диких зверей! Наши братья убивали нас! За наш выбо-р-р! 
Я кивнул. Понятно. Мутантов в свое время мочили почем зря. 
– Они были обычные люди? 
– …г-р-рю, б-р-ратья. 
Разговор псиному брату давался с трудом, некоторые слова он либо забыл, либо не мог выговорить. В глазах стояла мука. Ладно, облегчу тебе жизнь.
– Они тоже могли превращаться в собак? 
– Р-р-га-у! 
– Но остались людьми? 
Мой лохматый собеседник не выдержал и все-таки упал на четвереньки, успев кивнуть, мол, да, могли. Интересное дело получается! Мутанты истребляли мутантов? И за что, если и те и другие могли превращаться? Одни выбрали жизнь собачью, хотя у оставшихся она была не легче. Н-да!
Пока я призадумался, лохматый успел обзавестись хвостом и лапами и, отчаянно зевнув, улегся на брюхо.
– Вот что, друзья мои, мне надо пройти на ту сторону реки к одной деревне. И мне нужны сопровождающие. Есть у вас крепкие псы? 
– Люди! Мы люди! – оскалился молчавший до этого корноухий. 
– Мужиков крепких еще трое, помимо вас, будет?  Фраза, что они крепкие мужики, им понравилась. Даже взгляд как-то потеплел. Они вильнули хвостами, мол, полно мужиков. Но что-то меня насторожило. И я повторил вопрос:
– Мне надо на ту сторону речки. Где переход есть, знаете? Мост? 
Эх, зря я пса отпустил, расслабились, отвечать не хотят.
– Знаем, но не пойдем…  Я внутренне зарычал.
– Суки! 
– Ты вожак, можешь убить любого из нас, но не вести на погибель народ. Не пойдем. 
– Какую погибель? 
– …Там, за переходом, погибель. Там всех убьют. 
– Кто? Чего вы боитесь? Струсили? 
Шерсть поднялась на загривках. Обиделись псы и разозлились.
– Наши братья… погибель… смерть… обратной дороги нет.  И была в этом ответе такая застарелая обида и ненависть, что я сразу сообразил. Вот оно что! Значит, там их родина…
– Ладно, но до моста вы меня доведете. Слышали, блохастые?! 
Блохастые глядели исподлобья. Плевать я хотел на ваше недовольство. С вами или без вас, но до цели я доберусь!

* * *

Туман оборвался резко, словно кто штору отдернул. Друзья, рысью бежавшие по железной дороге, остановились, изумленно оглядываясь. Лес, окружавший дорогу, разом пропал вместе с туманом. Да и тумана не было. Позади, вместо леса, залитого туманом, было необозримое поле. Ровная, аккуратно уложенная шпалами дорога, по которой только что пробежались друзья, тоже отсутствовала. Теперь она представляла собой чуть заметную насыпь, развалившуюся налево и направо диковинным зверем. Рельсы топорщились и вздымались в небо, завитые, как стружка под рубанком. Но это метров на сто позади, а дальше картина была еще причудливей. Обгоревшие шпалы смотрелись небрежно разбросанными спичками, вывалившимися из кармана великана. Причем великан был сильно пьян, и заносило его крепко, поскольку шпалы и причудливо гнутые рельсы торчали в совершенно неожиданных местах. Николай подергал за рукав Руслана:
– Глянь…
Руслан обернулся, чтобы лицезреть открывшуюся перед ними картину. Впереди тоже было на что посмотреть. Неподалеку, где рельсы еще не взбесились, а лежали вкривь и вкось, по обе стороны насыпи валялись сжатые и скомканные железные домины, в коих угадывались остатки железного змея.
– Мама дорогая! Кто это так?!
– Пойдем посмотрим поближе.
– Рус, мне не по себе… Мне почему-то кажется, что дороги назад больше нет.
– Наверное. Но сейчас это не важно, важнее то, что впереди.
Впереди моросил дождь. Позади, впрочем, тоже. Серое тусклое небо неспешно и скупо сеяло на желтую глинистую землю. Друзья скользнули вниз по насыпи и обогнули смятый в гармошку вагон. От зеленой краски, некогда покрывавшей вагон, ничего не осталось. Сначала она, видимо, облупилась от удара – в тот момент, когда железо корежила и сминала непреодолимая сила. Потом она горела вместе с содержимым. А то, что оставалось, смыл бесконечный дождь и обглодала ржавчина. И всё же каким-то непостижимым образом зеленый цвет угадывался в ржавых останках. Он притаился в складках покореженного металла, в уголках швеллеров и рам, в израненном боку вагона, на котором вагон лежал. И зелень эта пробивалась вместе с травой и кустарником, через дыры от ржавчины и оконные проемы. Руслан вскарабкался на остов и заглянул в пасть окна. Внутри было темно и сыро. Пахло гарью, ржавчиной и смертью. Этот застарелый запах, казалось, навечно поселился в темноте.
– Чего это? – спросил Коля, приглядываясь к кучке черной золы.
– Люди это, Коля, люди. Вон берцовая кость торчит, а то череп на тебя смотрит.
– Видал я смерть, но чтоб такую…
– Они убегали от нее со всех ног, как могли. Но не успели.
– Интересно, а тот змей, что нам в тумане попался, успел?
– А бог его знает. Сдается мне, что он там, в тумане, и остался. И люди в нем ни живы, ни мертвы…
– Говорил тебе, обойдем болото. А ты – напрямки пойдем, напрямки…
– Лис! Ты с больной головы на здоровую не перекладывай! Или запамятовал?
Николай скромно промолчал, делая вид, что приглядывается к останкам.
Спрыгнув с вагона в чмокающую и расползающуюся под ногами глину, Руслан мельком взглянул на мятую громадину второго вагона, задравшего колеса к небу. Третий вагон лежал поперек насыпи, перегораживая обзор. Остальные, с десяток примерно, валялись по ту сторону дороги.
– Нечего тут смотреть, – констатировал он и махнул Николаю спускаться.
Лис с опаской спрыгнул, но, как ни старался, все же поскользнулся и упал.
– Ёкарный бабай!
– Сомневаюсь, что это его работа.
– Ты про что? – спросил Коля, поднимаясь и отряхиваясь от грязи.
– Про всё. Такое ощущение, что змею этому кто-то пинка дал. А потом поджег.
– А-а… Ты как хочешь, но не нравится мне эта пустошь кругом. Ни единого деревца. На ночлег где останавливаться будем? До темна недолго осталось. А в этих железяках ночевать я не собираюсь.
– А по-моему, у нас целый день впереди, – Рус обернулся к Николаю, – ты разве еще не понял?
– Понял, только странно это все… Лес пропал, шли – темнело, а тут непонятки полные.
– Непонятки были в тумане. А тут как раз всё проясняется.
Лис поднял глаза к серому тоскливому небу. Мелкие капли дождя бисеринками усыпали лицо и стекали, прятались в бороде.
– А по-моему, даже и не думает проясняться. Давай перекусим, что ли?
– Давай, – кивнул Рус, – змея обойдем да место посуше выберем, где присесть.
Перебравшись через насыпь на другую сторону, они внимательно осматривали вагоны, но внутрь не лезли. Внутри вагонов обитала всякая живность. Острый охотничий слух улавливал разнообразные шорохи и писки. Вот вспорхнула стайка перепелок. Рыжая тень мелькнула в траве.
– Вон твоя сестра побежала!
– Где?
– Да вон по траве рыжий хвост стелется, – улыбнулся Руслан. Наличие дичи его радовало. Значит, жить можно. Не пропадем, подумал он.
Лис фыркнул и демонстративно отвернулся. Впереди виднелся сам тепловоз. Он, как ни странно, с пути сошел, но не опрокинулся, а зарылся в землю, воздвигнув перед собой целый пригорок. Уцепившись за поручни, друзья поднялись в кабину. Она оказалась пуста.
– Слава тебе господи, хоть здесь костей нет. Тут и перекусим, – сказал Руслан, скидывая с плеча лямку мешка.
На обед была вареная оленина с пучком травы вприкуску.
– Жаль, – прошамкал Николай с полным ртом.
– Чего жаль?
– Черемша завяла уже.
– ?
– Сочности нет никакой.
– Ага, сходи свежей нарви.
– Сдается мне, что не растет она тут. А если и растет, то время прошло. Нутром чую, Рус, что осень тут или того хуже.
– Хм, – Рус задумчиво бросил взгляд через треснутое стекло на бурую траву за окном. Росший неподалеку куст шиповника краснел мелкими ягодами и листьями.

* * *

– Лохматые утверждают, что мост недалеко.
– Не припомню я тут никакого моста, – сказал Хаймович задумчиво, – был навесной мостик для дачников. Но он висел сразу за заводом газовой аппаратуры, что на краю города. Мы то место давно прошли. Не было никакого моста.
– Да что там моста – следов его никаких нет, – вставил Федор, заметно нервничая.
Женщины остались под присмотром Шустрого. Надежда на него, в случае чего, была слабая.
– Ближайший мост в Ильинке, а до нее километров десять.
– Две собачьих перебежки, – буркнул Федя. – Толстый, может, выяснишь у своих уродов, может, им до Ильинки лапой подать?
Я обернулся к корноухому:
– Слыхал? В Ильинке мост или ближе? 
– Вау… – Корноухий зевнул, показывая алый язык и недюжинные клыки, – рядом. 
– Так ближе или в Ильинке? 
– Ближе. 
– Ильинка – это что? – встрял короткохвостый. 
Вот, блин! Может, мы вообще про разные места и направления говорим?
– Там, – махнул я рукой вдоль реки, – деревня такая была.
Тишина в ответ. Доведут они меня до белого каления.
– Ладно, черти! Ведите до моста. Если это действительно недалеко, сбегаем туда и обратно. Разведаем.
– И то дело! А то базар развели, близко – далеко! Псы поднялись и мелкой рысью потрусили вдоль берега. Мы подорвались следом.
Мазутка петляла как змея. Поэтому путь был извилистый. Мы пытались сокращать, срезая через заборы. Но огороды были густо заросшие, и, нацепляв репейников и исцарапавшись, мы решили от этой идеи отказаться. Тем более что Хаймовичу до нашей резвости было далеко. Пробежали мы метров пятьсот. Но вот за поворотом, где возвышался в три добрых этажа домик, вдруг открылся удивительный вид.
Сразу за домом берег резко понижался, переходя в карьер, заросший облепихой. И с этого берега на тот тонкой нитью протянулся подвесной мост. Между столбами на противоположных берегах пролегли чуть заметные нити. Их вообще можно было бы не заметить, если б не дощечки, кое-где сиротливо висящие над водой. Теперь понятно, что собакам тут не пройти и не вернуться. Тормозя на пятках, мы съехали вниз с обрыва, чтоб рассмотреть это чудо поближе. Желтые деревца облепихи росли, оказывается, на островках. Между ними стояли мелкие лужи с прозрачной водой. Можно было рассмотреть каменистое дно, укрытое мелкой галькой, и снующую живность.
– Надо же, – удивился Хаймович, – водомерки. Перепрыгивая через лужи, дошли до моста.
– Нет, никак я не мог ошибиться. Не было этого моста тут. Никогда не было, – бормотал себе под нос старик. – Именно такой мост был рядом с заводом. Но здесь? Что-то невероятное. Неужели это начало склероза?
– И как нам туда? – спросил у деда Федор, скептически уставившись на сооружение. – У столетней бабки зубов больше, чем тут настила.
Досок и впрямь было крайне мало. Перепрыгнуть с одной на другую не получится. Да и ветхие они. Нам с Косым перебраться не вопрос. По тросам переползем – раз плюнуть. Но Федя имел в виду женщин. Как им перебраться?
– Ну, ногами ступать на нижний трос, руками держаться за верхний, – прикинул Моисей Хаймович.
– Ты, дед, еще Толстого поучи с дома на дом прыгать, – огрызнулся Косой. Взъелся он на деда непонятно за что.
– Женщины нипочем не пройдут! Хаймович задумался.
– Максим, спроси у своих подопечных, в Ильинке мост есть?
Я уставился на гавриков. Здоровые все-таки кобели, мне по пояс, а если на задние лапы встанут, как раз с меня ростом. Это я от внутреннего страха их принижаю всячески, чтоб не забывали, кто здесь главный.
– Ну? 
– Не знаем… 
– А кто знает? Были там? – указал я рукой. 
– Там не пройти. Может, и есть там… деревня. Но не пройти до нее. ТУМАН! 
– Слышь, Хаймович, они говорят, что туман там какой-то. Пройти невозможно.
Косой с недоверием фыркнул.
– Почему не пройти? Туман с зубами?  – решил пошутить я. Шерсть на загривке поднялась. Но короткохвостый не угрожал. Это он от страха, сообразил я.
– ТУМАН!! Он всегда! Его ветром не развеивает. Кто в него заходит, назад не возвращается, пропадает навсегда! 
– Такие дела, – обернулся я к своим, – кто в туман заходит, назад не возвращается. Пропадают в нем навсегда.
– Может, химическое оружие какое в свое время применили? Хотя давно бы рассеялось, – начал размышлять вслух Хаймович.
– Вот и они говорят – он всегда. Ветром его не разгоняет.
– Значит, это аномалия не хуже нашей речки. Постойте! Если река протекает не здесь и не сейчас и каким-то образом связана с изменением пространства и времени… Допустим, основные свойства воды как таковой она не утрачивает. А значит, должна испаряться. И как поведут себя испарения воды, находящейся вне нашего времени или пространства? Всё правильно! Этот туман – производное от нашей реки и есть! Ай да Пушкин! Ай да сукин сын! Вот я молодец. Сообразил!
Хаймович засмеялся и засиял, как начищенный самовар, давно его таким не видел – в последний раз, когда ампулы ему эти притащил. Он тогда чуть плясать не начал.
– Слышь, Пушкин, ты еще сообрази, как женщин туда перетянуть, – кивнул в сторону моста Косой.

* * *

Вода стекала по штанам, и в сапогах уже хлюпало. Одежда промокла насквозь и тяжелым грузом давила на плечи, сковывала движения. Чтоб не замерзнуть, друзья двигались быстро. Но ноги расползались на глинистой почве. Голое поле вокруг и отсутствие прибежища настроения не улучшало. Железная дорога огибала холм, но Руслан решил подняться на него, чтоб осмотреться. Холм был крутой и скользкий, весь поросший седой и колючей полынью. Чтоб не соскользнуть вниз, пришлось помогать себе руками, погружая пальцы в холодную стылую землю. Добравшись до вершины, он остановился отдышаться. Молчание затянулось.
– Что? Что там? Лес есть поблизости? – окликнул его Лис.
Он чувствовал себя не в своей тарелке. Отсутствие леса его пугало. Не спрятаться, не скрыться. Голым и беззащитным чувствовал он себя. Как когда-то в детстве, когда попался с соседской курицей. И чтоб не прибил дядя Петя, пришлось перекинуться, сменить лисий облик на человеческий. Так и стоял он, потупив взор, прикрывая руками срам. Рот был полон крови и мелких куриных перьев, которые он боялся сплюнуть. Опасаясь вызвать очередной приступ гнева скорого на расправу соседа.
– Чего там? Чего молчишь? Или мне подняться? Рус, как зачарованный, уставился вдаль и не отвечал.
– Рус! Ты оглох, что ли? Сейчас поднимусь и уши тебе прочищу!
Тот нехотя отозвался:
– Подниматься не надо. Тут такое… Кажется, мы пришли. Холм обойди, сам увидишь.
Николай заспешил по железке вокруг холма и остановился. Руслан скользнул с холма к нему. Сразу за холмом дорога ощутимо шла вниз. И через пару сотен метров упиралась в скопище жеваных, скомканных железных змеев. А прямо за ними внизу…
Внизу раскинулся каменным зверем город. Его безбрежная шероховатая и пупырчатая шкура из битых кирпичей и бетонной крошки угадывалась за зарослями кустарника, начиналась неподалеку, в полукилометре от зарослей, и тянулась от края до края, скрываясь за горизонтом, вздымаясь буграми. Каменные глыбы громоздились одна на другую, образуя небольшие холмы. И чем дальше, тем выше они были. Смазанные и оплывшие под бесконечными дождями, занесенные песком в жаркий период, заросшие редкой травой строения, с намеком на бывшие углы. За холмами начинались остовы невиданных зданий, словно сломанные скелеты гигантских животных. За ними грозно вздымались громады уцелевших домов, подпирающих небо. Корявые голые деревья с пожухлой и редкой листвой, пробившиеся среди развалин, казались неживыми порождениями мертвого города. Серое промозглое небо, как саваном, накрывало все видимое пространство, туманом оседая на окраинах. От этого город казался еще больше.
– Матерь Божья! – выдохнул Лис. – Это и есть город?
Руслан чуть заметно кивнул, всё еще пристально разглядывая открывшуюся картину.
– Это сколько тут народа жило? У меня пальцев на руках не хватит…
– Не только у тебя, а и у всей нашей деревни, даже если и на ногах прибавить.
– Пасмурно. Стемнеет тут рано, – неожиданно и без перехода продолжил Николай, – ночлег бы подыскать.
– Это точно, обсушиться нам не мешает. Пошли.
– Куда?
– Да вон туда, до того улья доберемся, – указал Руслан на ближайшую более-менее целую пятиэтажку, виднеющуюся за развалами. За ней нестройными рядами грозных воинов вставали разномастные мертвые дома. Черными провалами окон смотрели они на незваных гостей.

* * *

Мы с Хаймовичем с тревогой наблюдали, как неуверенно и шатко ступает на трос Луиза. Трос противно и ржаво скрипел. Хоть испытан он был уже и мной, и Хаймовичем. Ладони вспотели от волнения. Нестерпимо хотелось их вытереть, но я держал конец страховки. Особой надобности в ней не было. Но все же. Луиза была привязана к верхнему тросу. Оступись она сейчас – просто повиснет на нем, и страховочной веревкой я подтащу ее к этому берегу. Но почему-то очень не хотелось всю эту надежную систему старого Хаймовича проверять на практике. Голова у него, конечно, варит, но надежность веревок и тросов не вызывает доверия.
Я иногда ловлю себя на мысли, что я трус. Хотя для меня существуют два вида трусости. Первая, личная, – перед неизведанной опасностью. С ней я борюсь просто: засучиваю рукава и лезу бить морду. А вот со второй труднее. Это страх за близких, когда я боюсь, как бы чего с ними ни случилось.
Однажды, помню, в детстве, когда меня подобрал дед и когда я уже отъелся на дедовских харчах. Ночью мне вдруг пришло в голову, что дед умер. Уж не знаю, почему такая блажь нашла. Может, оттого, что он не храпел в эту ночь как обычно. Но мне стало страшно и невыносимо грустно. И я прорыдал всю ночь, до утра, уткнувшись в подушку. Мне было ужасно жалко себя и деда. И я поклялся, что сделаю все, чтобы он прожил подольше. Потому как добрых людей я в жизни, кроме матери, которую помнил смутно, больше не встречал. А дед был, несомненно, очень добрый, раз просто так взял меня жить к себе.
Жили мы с дедом по-разному, то дружно, то не очень. Все-таки я сбегал на волю с пацанами, и бывало, пропадал неделями. Но всякий раз, возвращаясь, прятал глаза из-за того, что чувствовал себя виноватым. Вот не было меня, а вдруг дед нуждался в моей помощи? Вдруг с ним что-то случилось, а он рассчитывать мог только на меня? И этот ужас от крутящихся в моем воображении всяческих бед и напастей, какие с ним могли приключиться в мое отсутствие, был для меня куда как страшнее его ругани. И я облегченно вздыхал, когда видел его живым и здоровым. А слова его о моем разгильдяйстве пропускал мимо ушей. Я знал, что это он просто за меня волновался, вот и накипело. Пусть пар выпустит.
Лиза шла осторожно и уж больно медленно. А тут, как на грех, завел свою песню Максим-младший. То ли Хаймович его неловко держал, то ли он по мамке соскучился. Луиза, услышав эту сирену, заспешила и, конечно, сорвалась. Коротко взвизгнула и повисла на верхнем тросе, упустив нижний трос из-под ног. На счет три я втащил ее на берег. Косой с Розой на том берегу занервничали было, но быстро успокоились.
– Розу вяжи! – крикнул я Федору.
– Крепко привязывай, как свою! – добавил я зачем-то и стушевался.
Господи! Опять из меня этот страх за близких лезет. И как с ним бороться? Вот Роза только шаг сделала, а у меня уже сердце забилось, как голубь в силках. Страх этот свой я, конечно, скрываю, как могу. Но, видимо, что-то пробивается. Потому как однажды Роза вдруг, ни с того ни с сего, сказала: «Толстый, ты, конечно, убийца, как и все. Но люблю я тебя за то, что у тебя есть сердце», – и стукнула кулачком в мою грудь. А я широко улыбнулся. Знала бы она, какое это сердце. Сердце насмерть перепуганного зайца.
Ну шагай же ты! Никаких нервов не хватит смотреть на ее неловкие, скованные страхом движения. Слава Богу! Перебралась. Косой двинулся следом, почти не глядя под ноги, скользнул к нам. Вот и перешли. На том берегу остались мои четвероногие провожающие. Они вылезли из кустов, стояли молча и смотрели нам вслед. Две пары глаз с непонятным выражением. Хоть бы хвостом махнули, лохматые. Пошарил я в их мозгах, но ничего не понял. Может, потому, что в спешке? Непонятны мне были собачьи мысли.
– А Душмана мы потеряли, – вздохнул Хаймович, – он остался на том берегу. Остался в прошлом. И друзья, и враги остались в прошлом.
– Значит, время наживать новых, – подмигнул мне Косой и бросил камешек на тот берег. Псы шарахнулись в сторону. Но камень не долетел, а с шипением вошел в воду под самым берегом. Тонкая струйка дыма взвилась над водой.
– Ты прав, Федор, всему свое время. Время разбрасывать камни и время их собирать. Пойдем. За этот день надо постараться пройти как можно больше. Серёжа, веревки прибери, пригодятся, – кивнул Хаймович Шустрому, стоявшему неподалеку.
Отошли мы метров на сто, углубляясь в практически разрушенный дачный поселок, и тут что-то заставило меня обернуться. Нет, не взгляд в затылок. Его я давно не чувствовал. Что-то неуловимо и разительно изменилось, что-то произошло сзади. Неожиданно и мгновенно. Не люблю я неожиданностей. Обернулся я резко и всем корпусом. Мои тоже инстинктивно дернулись, хватаясь за оружие. Ничего и никого позади не было.
Ни реки, ни диких собак. За нашими спинами стоял густой непролазный лес.

* * *

– Вот скажи, – произнес Николай, перепрыгивая с валуна на валун, – за каким лешим тебе понадобилось идти напрямки по этим развалинам?
– Идти меж холмов – значит неминуемо угодить в засаду. Ворлоки так засады и делают, или забыл? Чему тебя только учили?
– Да нет тут никаких ворлоков. Они камни не едят. А здесь крупнее зайца вряд ли что найдется. А ноги поломать тут – раз плюнуть. Смотри!
Руслан обернулся на крик и увидел нечто темное, выползшее на соседний холм.
– Это что еще за жук-переросток?
– А это мы сейчас посмотрим, – ответил Лис, натягивая тетиву.
Стрела шла ровно в бок жуку, но скользнула по панцирю и уткнулась в землю. Жук развернулся и, выставив перед собой клешни, бодро заспешил к обидчикам.
– Блин! Тетива от дождя раскисла, – оправдывался Коля, прицеливаясь.
Вторую стрелу постигла та же участь – она отскочила от пологого лба. А жук приблизился на добрых двадцать шагов, и стало понятно, что размер у него нешуточный. Рус нервно оглянулся и увидел, как еще двое жуков обошли их сзади.
– Хорош стрелы переводить, бежим!
Лис перекинул лук через плечо и пустился догонять Руслана. Жуки пошли наперерез. Друзья их опережали и с разгона взлетели на развалины соседнего дома. Вдруг Руслан вскрикнул и пропал из виду. Кусок плиты, на которую он прыгнул, предательски накренился, и он ухнул в открывшуюся дыру под ней.
– Рус! Ты как?! – крикнул Коля, наклонившись над дырой. Из дыры тянуло сыростью и воняло незнамо чем. С перепугу Коле показалось, что яма эта бездонная и ведет до самой преисподней. Внизу что-то зашуршало.
– Жив?
– Да жив я, жив, – не своим голосом отозвался Руслан, словно у него зубы болели.
Сзади зашуршало, Николай потянул из-за пояса топорик. И как раз вовремя. Протянувшуюся клешню отбросило тяжелым обухом. А лезвие топора гулко стукнуло по панцирю.
Панцирь треснул, как яичная скорлупа, из трещины выступила сукровица. Вторая клешня щелкнула, норовя ухватить его за голень, но Коля прыгнул вперед, высоко подняв ноги. Перепрыгнул через жука, как через костер, навстречу двум подоспевшим сотоварищам членистоногого. Плевать мне на них, лихорадочно думал Коля, с этим бы успеть разобраться.
Не обращая внимания на приближающихся жуков, Лис с разворота вогнал топор в спину не успевшему развернуться жуку. Топор пробил панцирь и чмокнул, заходя в студенистые внутренности. Жук дернулся и крутанулся на месте, вырывая топор из рук. Лис прыгнул в сторону, выпустив рукоятку. Мама дорогая! Что делать? Разом оставшись безоружным, Лис растерялся. Раненый резвость заметно подрастерял, но друзья его громко клацали клешнями и жаждали крови. Со всей прытью они устремились к нему. Лис закружил вокруг тварей, норовя подобраться к раненому за топором. Твари были шустрые, но и Лис тоже не промах. Однако товарища они стерегли и скорости не сбавляли.
Пару раз клешни зацепили-таки ноги. Боли Николай не чувствовал, но сапоги придется шить новые, мельком подумал он, чувствуя, как горячие струйки крови потекли по икрам.
Отчаявшись решить проблему быстро, он решил пойти на хитрость. Побежать, увлекая за собой тварей, и, внезапно развернувшись, добраться до подранка и заветного топорика раньше преследователей. Сломя голову он кинулся вниз с развалин, и жуки бросились за ним. За спиной Коля вдруг услышал грохот откидывающихся камней и громкий, с завыванием, рык.
«Это еще что?» – подумал он, чувствуя, как волосы поднимаются на затылке. Мельком взглянув назад, он увидел, как на вершине опрокидывается в сторону кусок плиты, и серое пыльное чудище с роговыми наростами бросается за ним вдогонку. Вот оно, сделав гигантский прыжок, давит когтистой ступней одного жука! Хватает зубастой пастью второго и давит, давит клыками. И под таким давление жук лопается, истекает вонючей жижей. Грозные клешни бессильно вцепились в горло ящера. Но тому всё нипочем. Желтые глаза с вертикальными зрачками на миг покрылись прозрачной пленкой.
Это он моргнул так, подумал Коля. И всё. Пожеванный жук сдался и треснул окончательно. Ящер мотнул головой и выплюнул побежденного противника.
– Уа-а-а! – заревело чудище, высоко задрав морду к небу.
– И чего бы я так орал? – спросил Лис, сообразив наконец, что это за чудище.
Но ящер его вроде как не слышал. Злым взглядом он окинул окрестности и остановился на Коле.
– Рус, ты чего?
Ящер сделал шаг. Коля шагнул назад.
– Рус, ты того… ты этого… Не хулигань давай!
Зверь плотоядно облизнулся. Коля бросился бежать вокруг холма. По ту сторону лежал жук, вяло шевеля конечностями. На ходу выдернув топор, Николай обогнул холм и столкнулся нос к носу с Русланом.
– И куда это ты собрался?
– Да от тебя, придурка, подальше, а то сожрешь как-нибудь и не заметишь.
– Ты чего? – удивился Руслан.
– Того! Я ему: Рус, Рус! А он облизывается и на меня как на мясо смотрит.
– И это вместо благодарности… Я его от жуков спас, а он?!
– Это кто кого спасал? Пока ты в яме отдыхал, я тут их умотал до потери пульса.
– Ага, вижу, аж портки мокрые, – рассмеялся Руслан, широко раскрывая рот. Зубы у него были белые и ровные, только между зубов торчали какие-то ошметки зеленой слизи.
Лис дернул плечом, стряхивая со своего плеча руку Руслана. Руслан сморщился и зашипел.
– ?
– Руку я выбил, когда падал, – пояснил он.
– Это ничего, сейчас доберемся до той хибары, обсушимся. Ты бы оделся, что ли?
– А? – Руслан только сейчас заметил, что он совершенно голый. – Боюсь, вещички мои в яме остались.
– Ну пойдем, глянем на твою берлогу, – усмехнулся Лис. В берлоге, кроме ржавых труб и одежды Руслана, ничего интересного не было.

* * *

– Ущипните меня, – попросил Хаймович, тараща глаза на лесную чащу.
Зря он это сказал, ой, зря! Судя по зловещему виду Феди Косого, он ущипнет так, что мама не горюй. Да и женщины, что затравленно оглядывались по сторонам, тоже были не прочь сделать Хаймовичу приятное. К счастью, сковородок под рукой не наблюдалось.
Один Шустрый равнодушно хлопал ресницами. Он, кажется, даже был немножко рад новому приключению, чего не скажешь про остальных. Хаймович, видя общее настроение, не стал ждать, пока на него нападут, а начал причитать сам:
– Ох, я старый дурак! Ну знал же, чувствовал, что река – граница времен! Теперь все понятно.
– А мне нет, – сказал я, – давай, Хаймович, проясняй ситуацию. Откуда лес взялся? И куда теперь идти, и что делать?
– Извечные вопросы русской интеллигенции: что делать и кто виноват? – задумчиво ответил дед, пряча глаза. – Вот и выходит, что во всем виноваты евреи.
– Дед, ты свою вину на каких-то евреев не списывай! – оборвал его самобичевание Федор. – Сам завел нас черт знает куда!
– Водил Моисей свой народ сорок лет, пока не привел в Землю обетованную…
Я психанул, зная, что, раз дед впал в состояние прострации, надо срочно его из этого состояния выводить.
– Ты чего городишь! Нам сорок лет с тобой мыкаться терпения не хватит! Тебя вон Косой или женщины порешат!
– Тут такое дело, – промямлил наконец Моисей Хаймович. – Раз тут лес стоит, которого не было, значит, мы попали в то время, когда дачного поселка тут еще не было. Либо в то время, когда от него ничего не осталось. Мы либо далеко в прошлом, либо в будущем.
– А по-моему, мы в глубокой заднице! – заорал Косой. – Ты только посмотри! Лес и спереди, и сзади! И никаких дорог! Домов тоже нет, через мост перешли утром, а тут темнеет. Ночевать под сосной предлагаешь?
– Это дело, – опомнился старый, – хорошо, что у нас тесаки имеются. Надо лапок еловых нарубить да шалаш сделать.
Федор вместо ответа зло развернулся и, вытащив из-за пояса тесак, пошагал к ближайшей елке. Надо ли говорить, что срубил он ее всю, искромсал просто. Мы бросились помогать. Не скажу, что тесак с локоть длиной такое уж удобное орудие для рубки веток. Ковали мы их с дедом, прежде всего, чтобы от собак и торков отмахиваться. Но все лучше, чем ничего. Я стал рубить ветки неподалеку от Федора. Таким злым я его давно не видел и всерьез опасался, как бы он на деда в горячке не бросился. Но все-таки работа успокаивает.
Пока мы рубили ветки, Роза их таскала и укладывала. Сережка с дедом сооружали гнездо для ночлега, связывая из веток шалаш. Надо же, и веревка пригодилась. Дед как в воду глядел. Я присмотрелся к сооружению, оно здорово смахивало на крышу дома, почти полностью ушедшего в землю. Ночевать, одним словом, будем на чердаке. Лишь бы дождь не пошел. К ночи тучи над головой обычно тяжелели и могли пролиться на землю, не дожидаясь рассвета. Как мы в шалаше переживем дождь, меня тревожило. Тревожила и неопределенность нынешнего положения. Что будет завтра и вообще?
Меж тем женщины развели костер и уже оживленно переговаривались, что-то стряпая на огне. Запах горячей тушенки донесся до нас с Федором, в животе заурчало, и слюни потекли рекой. Я судорожно сглотнул.
– Пойдем?
– Не хочу.
– Да не переживай ты, выживем. Еще и не в таких переделках бывали.
– Толстый, ты кому говоришь? Если б мы вдвоем попали, одно дело, а тут ребенок. Зима на дворе! – в сердцах бросил Федор.
– Ничего-ничего, – похлопал я Федю по плечу и потащил к костру.

* * *

– Это когда-нибудь прекратится? А? – спросил Лис у неба. – Сеет и сеет целый день. Мокрый насквозь.
– А что ты хотел – осень.
Руслан в лопнувшей и кое-как сшитой одежде выглядел печально. По тугому хвосту волос на затылке стекала вода. Стекала она и по лбу, пробиваясь через брови. Капли застили глаза. Руслан утирал лоб рукавом, но помогало это мало, дождь все усиливался.
– Я вот думаю, как они в этих ульях жили? Я тут пять рядов насчитал, один над другим. Они что, друг другу на головы гадили?
– Дойдем – посмотрим.
– Да дошли уже. Дверей не вижу. А ты видишь?
– Может, на другой стороне. Давай обойдем.
На другой стороне дома двери нашлись. Дверной проем они не закрывали, а лежали рядом.
– Деревянные? – удивился Лис.
– А ты что думал? Каменные, как дома? Или железные? – фыркнул Руслан.
Поднявшись по ступенькам, друзья оказались на площадке первого этажа. Дверей было четыре: три железные и лишь одна деревянная. Друзья переглянулись. Николай торжествующе улыбнулся. Железные были закрыты наглухо. Лишь деревянные гостеприимно распахнуты настежь. Судя по их виду, они не сами так распахнулись. Треснувшее полотно двери ощетинилось щепками. Руслан принюхался. Пусто, кивнул он.
С топорами наготове они зашли в квартиру. Тут царил бардак. Куча вещей валялась под ногами.
– Они даже крынки из железа делали, – донесся голос Коли из кухни. – Гончары, видать, вывелись.
– А с деревом у них туго, – добавил Руслан, – так что со стрелами надо бережней.
– Ух ты! Ларь какой! До потолка! Деревянный!
– Не, сгнил уже весь. Видишь, не дерево – труха одна, опилки.
– Короеды поработали.
– На костерок сгодится.
Рус выломал дверцу. Коля оторвал вторую.
– Может, до верха обойдем, проверим, вдруг тут есть короеды эти, ну которые…
– Жуки? Да черт с ними! – устало махнул Руслан. – Дверь входную подопрем, чтоб внезапно не напали.
– Прям здесь запалим? А дыму куда? Тяги нет.
– Сейчас, – Руслан слегка приласкал окно топором, и оно обиженно зазвенело разбитым стеклом.
– Во! Другое дело. В кухне уже до нас кто-то выбил.
– Тут, вообще, кто-то сильно постарался, полгорода в развалинах. Не иначе как после Великой войны.
– А чего они не поделили? Вот сколько нам староста пояснял, я так и не понял.
– Думаешь, он сам знает? – ухмыльнулся Руслан. – А вот в книжице моей, думаю, про все сказано.
Рус похлопал себя по груди. Пакет прилип к голой коже и важно чавкнул, мол, да, знаю.

* * *

Заснуть было трудно. Посторонние звуки леса раздражали чрезвычайно. То сова закричит, то еще какая живность голос подаст. Помимо этого, я внутренним взором постоянно держал контроль над окружающей местностью. Ничего крупного и опасного к нам не приближалось, и, утомившись, я все-таки забылся.
И на границе сна и яви было мне видение. Уж не знаю, то ли насыщенный хвойный запах на меня так подействовал, то ли непривычная обстановка, но приснился мне сон, будто я маленький. Сижу где-то на развалинах и плачу. И развалины те незнакомые, идти куда, не знаю. Да и некуда мне идти. И до того мне одиноко и обидно, что слезы просто ручьем льются. Тут из ниоткуда подходит страшный дядька. Вроде и не бандит он, и не людоед, но страшно мне от того, что я точно знаю: он чужой! И облик его течет и меняется так, что не узнать и не запомнить. И душа у него – потемки. Не чувствую я в нем ни злобы, ни жалости. Он берет меня за руку, и я, не в силах сопротивляться, иду.
И вот привел он меня куда-то и говорит, что я должен сделать то-то и то-то. Бубнит и бубнит, и слова горящими знаками вспыхивают в моей голове. УК-Т-УК-ЗА-УК-ЧТ, УК-Т-УК-ЧТ-20001-УК-ЗА-00010-УК-ЗП-00010-УК-ЗА-57370-УК-ЗП-740FF-УК-СА-УК-АВ-УК-Т-УК-ЧТ-УК-ЗП-60080-УК-СА-УК-Ц-УК-АВ… Мозг мой вопит от ужаса, от этой бесконечной белиберды. Мне кажется, он лопнет от нескончаемых знаков и чисел. Но вот чужой бубнить прекращает, и я сижу один в большой и холодной комнате. Что мне делать? Что делать?
До моего слуха донесся какой-то посторонний звук: Максим-младший, что ли, заплакал? Но нет! Плач раздавался где-то совсем близко. Я всполошился. Кто-то чужой рядом. Поднялся, вытаскивая свою руку из-под Розы. Потревоженная, она сонно окинула меня взглядом и тут же проснулась. Ага! Тоже услышала!
Выскочив из шалаша, увидел, что опоздал – не первый я на плач вышел. Светало. На опушке леса стоял Хаймович и что-то говорил какому-то ребенку с соломенными волосами. Лишь подойдя ближе, я увидел, что ребенок тот с меня ростом и возрастом. Просто сидит он на земле и усиленно мотает сопли на кулак. Одет чужак был в куртку из собачей шкуры. Куртка вся исцарапана и порвана. Клочки шерсти висели там и сям. Штаны неопределенного происхождения оканчивались видавшими виды сапогами. От таких видов сапоги раскисли окончательно и показывали через дырки грязные пальцы с треснувшими ногтями. Н-да…
– И откуда эта жертва науки? – спросил из-за моей спины Федор у Хаймовича.
Хаймович, озадаченно рассматривающий чужака, ответил:
– Судя по внешнему виду, местный. Битый час с ним разговариваю, но, что случилось и кто такой, добиться не могу.
Меж тем сквозь непрестанное хныканье можно было разобрать вполне определенные слова:
– …бросили меня… плохой Лис, и Руслан плохой… бросили меня, бедного… У-у-у! У-у-у!
– Жалуется он, что ли, на кого? – спросил Федя, прислушиваясь к бессвязной речи. – Э! Откуда, братан? Что случилось?
Косой потряс незнакомца за плечо.
– Бросили меня… В-э-э-э! Плохой Лис, и Рус плохой, бросили!
– Понятно, все кругом плохие, один он хороший. Ябеда какой-то…
Чужак неожиданно оживился.
– Да! Ябеда! Я – Ябеда! – ткнул он указательным пальцем в себя. – Ябеда – хороший! Лис плохой! – Подумав, серьезно добавил: – Руслан тоже плохой!
– Ни хрена себе у него кликуха! Ябеда! Как он с такой кличкой выжил? У нас бы давно грохнули, – удивился Косой.
Хаймович угрюмо взглянул на Косого.
– Вот этим наш мир от их мира и отличается. Прежде всего – жалостью. В старину всегда жалели таких людей. Называли их убогими. Страшный грех такого обижать. И если существует Ябеда, значит, люди здесь живут правильные, с пониманием законов Божьих.
– Да? – удивился Федор. – А какой толк от дефективных-то? Корми его, одевай! А зачем?
– Федор, – строго сказал, как отрезал, Хаймович, – мы с тобой уже этот вопрос обсуждали и возвращаться к нему не будем! И мне этот мир нравится!
– Жрать хочешь? – дернул за рукав чужака Шустрый.
– Да! Кушать очень хочу, – ответил тот, указывая пальцем на открытый рот.
– На, – протянул Сережка кусок вяленого мяса.
– Ты откуда пришел? – спросил я. – Где твоя деревня?
– Там! – Ябеда неопределенно махнул рукой, отчаянно вгрызаясь в твердый кусок.
– Ага, значит, деревня существует, что весьма обнадеживает, – заметил Хаймович.
– Что это? – указал Сережка пальцем за наши спины. Мы, не сговариваясь, обернулись. Далеко позади из-за вершин деревьев поднималось красное зарево.
– А это, друзья мои, называется восход солнца! Хаймович рассмеялся счастливо и загадочно.

* * *

…загадки все мне разгадать не удалось, но главное я понял. Проблемы нужно было решать, и чем раньше, тем лучше. Оказавшись в городе, я по наивности своей попал в затруднительное положение. Потеряв счет своим годам, я в глубине души остался ребенком. Иначе никак не оправдать мои ошибки. Просто последние со… лет я привык уже к другим людям, к другим нравам. О существовании человеческого коварства и подлости стал забывать. Оговорюсь. Новое племя людей идеальным не было, и человеческие пороки в том или ином виде существовали, и, возможно, со временем они приобретут ту масштабность и извращенность, которыми обладали при крушении цивилизации. Но хочется верить, что до этого не дойдет… Вариант развития человечества по другому пути радует и вселяет надежду. 

* * *

Руслан шевелил губами, вполголоса читая чуть видимые при свете костра строчки. Рядом на рваном матрасе дрых Коля, выводя носом замысловатые рулады. Над костром висела одежда на веревке, протянутой из угла в угол комнаты. Костер затухал. Красные угли, в которых угадывались прессованные опилки, дымно тлели. Руслан в поеденном молью свитере, найденном в квартире, нехотя оторвался от заветной книжицы и, разломав вынутый из ларя ящик, подкинул в костер. От шума проснулся Николай и, окинув взглядом дымную комнату и серость за окном, сказал:
– Совсем обалдел! Ты спать хоть ложился? Разбудишь, когда солнце встанет.
– При такой погоде, боюсь, мы его не скоро увидим, – ответил Руслан, продолжив чтение.
Но Коля его уже не слышал, он перевернулся на другой бок и завел прежнюю песню.
«Мяу! Мяу!» донеслось с лестничной площадки.
Рус удивленно поднял брови. Надо же, кошка! Наглый пепельно-дымчатый кот возник на пороге. Он проник через небольшую щель, оставленную во входной двери. Саму дверь они подперли тяжелым металлическим ящиком непонятного назначения, но щель пришлось оставить, чтоб не угореть. Ветра на улице почти не было, и комната быстро наполнялась дымом. Кот, определил по глазам Руслан. В этом он никогда не ошибался. Самки нежнее смотрят.
Наглый кот прошелся по комнате, принюхиваясь к железному горшку, в котором они давеча варили оленину. Видя, что с крышкой ему не совладать, он направился к Руслану, заводя знакомую кошачью песню под названием «мурлыканье». Знал, подлец, что на людей она действует безотказно. Рус подождал, когда кот подойдет, почесал его за ухом, погладил по голове и, внимательно вглядываясь в большие желтые глаза, пытался определить, не перевертыш ли он. Но нет, пожалуй, кроме него и Лиса, тут таких нет. Вряд ли.
А кот все же был странный. Ни одна животина дым не любит. И в дым вряд ли зайдет. Если только не оголодает сильно. Однако на доходягу он не похож. Странно, может, за людьми соскучился? По виду домашний, раз сам пришел. Значит, где-то есть люди. Или были.
Будем искать, решил Руслан. Не век же им с Лисом вдвоем куковать.

* * *

– Не смотри на солнце, – Хаймович отвесил подзатыльник Шустрому, – говорю не смотри, зрение попортишь!
Мы шли распаренные. Солнечное тепло грело щеки, как огонь у печки, только ласковей. Несмотря на указания Хаймовича, каждый из нас нет-нет да и бросал украдкой взгляд на ослепительный огненный шар, висящий в небе. В лесу царила весна. Пели птицы, насекомые стрекотали на все голоса. Под солнечным светом женщины раскраснелись и оттого казались еще более желанными. Даже Федор оттаял и, подойдя к старому, попросил прощения, что наорал на него. Положительно, мир изменился к лучшему!
Дед нашел какую-то траву, сочную и смахивающую по вкусу на чеснок. Сказал, что это черемша. Жуем. Правда, воды у нас мало, и пополнить ее запасы к вечеру очень бы надо. Толку от Ябеды, как и предсказывал Косой, оказалось никакого. Где деревня, он не знал, в лес пошел с каким-то Лисом и Русланом. Они его по какой-то причине бросили. Вот он и плутает. Догадываюсь, почему бросили, – зануда он, нудит и нудит, и нудежу этому ни конца ни края. Зато Сережка нашел себе собеседника. На его расспросы Ябеда отвечал охотно. И я прислушивался к разговору, мотая на ус. Другое дело, что полезного в его словах практически не было ничего.
Он меня интересовал сам по себе. Ябеда. Людей недалекого ума, типа Дюбеля, я читал, как открытую книгу. Все было просто, понятно и предсказуемо. Не таким оказался Ябеда. Когда он говорил, в голове у него была такая каша, что разобраться было невозможно. А когда молчал, то отключался полностью. Тишина.
О чем думает трава? Вот так и Ябеда – просто дышал, и все… Поразительно, как он все-таки выжил?
Утром, пока мы с открытыми ртами ждали появления солнца, Хаймович провел кое-какие раскопки. Выбрав заметный холмик, саперной лопаткой, которую он таскал с собой, он углубился по пояс в рыхлую жирную землю и обнаружил шифер. Из чего он сделал вывод, что мы оказались в далеком будущем. Когда все нам известное уже полностью разрушено и поглощено лесом. Солнечный рассвет был первым признаком того, что мир этот благополучен. Природа взяла свое. То, что дома она под слоем листвы и земли похоронила, это мы поняли. А вот солнце для нас было в новинку. И новинка эта всем приглянулась.
Впрочем, сказать, что от Ябеды совсем толку не было, значило бы слукавить. Это он ненароком вывел нас на едва заметную тропу. Тропа была звериная или человеческая, непонятно. Но, что до воды мы дойдем по ней, Ябеда обещал. По крайней мере утвердительно кивал головой. Хаймович зачем-то достал карту и компас, что-то кумекая. Понятно уже было, что нет тут привычных дорог и направлений. И старый его план дойти до объекта № 7844 рассыпался в прах. А новый был прост и привлекателен. Найти людей, деревню и жить с ними (раз они такие хорошие, по утверждению Хаймовича, и юродивых не обижают). Ну а не получится – построим жилье себе сами. Тем более что у нас всё лето впереди.
Настроение было прекрасное, даже комары его не могли испортить. Но что-то примерещилось мне впереди. Что-то большое и опасное. Тревожный голосок запел над ухом. Или кошки на душе заскребли. Но я скомандовал привал.
– Ну вот, – сказал Косой, усмотрев что-то на тропе. – Нагадил кто-то? Случайно не ты, Ябеда?
Ябеда замахал головой, но, увидев кучку, перепугался.
– А кто?
– Миша…
– Какой Миша?
– Косолапый, надо полагать, – сказал Хаймович, присматриваясь. – И недавно. Подсохнуть не успело. Максим, ты случайно не его почувствовал?
– Не уверен, Хаймович, это что-то большое, и не одно, – пожал я плечами. А что я мог ответить? Там впереди была какая-то мощная холодная страсть. Никогда не думал, что такое сочетание возможно. Холодная страсть? Там кто-то спаривался. Ощущение было мощное, и я это чувствовал. Заразные эмоции захватили меня. Посмотрел на Розу и покраснел. – Знаете, они впереди, там, на тропе. Нам лучше обойти.
– Если это медведи, то конечно, – согласился Хаймович.
– Поздно. Они приближаются.
– На деревья, вперед! Давай женщин подсадим! – вступил Косой.
– От медведей бесполезно, но мы отобьемся. А женщин на всякий случай можно…
Дед не договорил, когда мы увидели ЭТО! Деревья ползли! Поначалу мне мельком так показалось. Мы бросились с тропы, уходя вправо и толкая перед собой Розу с Луизой.
Две змеи, гигантские, как стволы деревьев, скользили нам навстречу. Листва шуршала под их телами, а сухие ветки подлеска трещали с частотой автоматной очереди. Да наши торки – тараканы по сравнению с ними! На нас они, к счастью, не обратили внимания, а скользнули дальше. Но мы стояли, замерев, пока треск веток и шуршание листвы не стихло вдалеке. Хаймович перекрестился.
– Бог миловал! А я добавил:
– Там хорошо, где нас нет.
Не все в этом мире оказалось так уж чудесно. Какие еще сюрпризы будут впереди?

* * *

– Ну ни на минуту тебя нельзя оставить, – сказал Коля, хлебая из кастрюли. – Чуть кемарнул, а ты уже хозяйством обзавелся. Кота притащил. Лучше бы пару девок нашел. А что, есть тут еще хаты свободные? Можно тут и обосноваться, пока есть из чего костер жечь.
– Ешь, Коля, быстрее да пойдем. У нас дела срочные.
– Какие такие дела? Девок искать? – усмехнулся Коля.
– Нет, – серьезно ответил Руслан. – Нам нужно помочь одному человеку.
– Какому человеку? – От удивления Лис поднял из кастрюли пустую ложку.
– Хорошему человеку. Он в беде, и наша задача ему помочь.
– Откуда ты знаешь? Что за бред? Говорил тебе, поспи, отдохни! Начитался?!
– Да, – кивнул Рус. – Именно из книги я и узнал об этом. А больше никаких вопросов. Если ты мне друг, поверь на слово. Очень нужно. Когда поможем, я тебе всё расскажу.
– Ладушки, – Лис, обиженно звякнул крышкой, облизал ложку и сунул ее за голенище. – Пошли что ли.
– Пошли.
Руслан стоял уже полностью собранный, с луком и мешком за плечами. Держа в руках топор. По виду его можно было догадаться, что не дрова рубить он собрался. Лис искоса взглянул на него.
– И куда пойдем?
– Не знаю, – честно признался Рус. – Но нам нужно найти человека по имени Джокер.

* * *

– А куда это наш Ябеда делся? – поинтересовался Хаймович.
– Туда, – указал пальцем Сережка вниз по тропе, куда только что скользнули змеи.
Федор неопределенно хмыкнул.
– Ну вот взял и пригодился….
Роза осуждающе на него посмотрела. Дальнейший путь пролегал в полном молчании. Мы перегруппировались. Я с Хаймовичем шел впереди. Косой с Шустрым замыкающими. Не могу сказать, что теперь мы боялись каждого шороха. Но разговоры поутихли. Все сосредоточенно оглядывались по сторонам. Хотя в душе полагались только на меня. Я это чувствовал. Чувство самосохранения потихоньку притуплялось. Когда наши совсем распоясались и беззаботный разговор набирал обороты, большую часть усилий мне приходилось прилагать не к поискам опасности, а на то, чтобы не отвлекаться на болтовню окружающих. Даже Хаймович подключился. Начал излагать мысли вслух:
– Постоянная близость смерти странным образом сказывается на человеке. Вместо сочувствия и жалости человек черствеет. Чужая беда его не касается. За последние двое суток мы потеряли четверых. Троих из них мы хорошо знали. И что? Надолго ли хватило нашего сочувствия? Ровно до тех пор, как последний ком земли не упал на могилу. Всё. Похоронены. Забыты, вычеркнуты из жизни и памяти.
– Да не переживай ты так, Хаймович, – через головы отозвался Федор, – давай перед ночлегом помянем. Водка-то у тебя?
– Хороший слух у тебя, Федор. Но я не об этом. Не подумай, что я осуждаю всех. Осуждаю я прежде всего себя. Смертей в своей долгой жизни я навидался, не дай бог никому! И можете мне поверить, я помню их все. Все с самого начала. Смерть бабушки, дедушки, отца… И этот адский огонь, который царил неделю в городе…
Хаймович пошевелил губами, говоря беззвучно какие-то слова. Он молится, догадался я.
– На память я не жалуюсь. Хотя многое из того, что не пригодилось в жизни, забывается. Но всех, с кем меня так или иначе свела судьба, – я помню. Словом, давайте, друзья мои, поклянемся не забывать покойных и помнить о них только хорошее. Это единственное, что мы можем для них сделать. Ведь человек жив, пока жива о нем память.
Разговоры стихли. И в этой оглушительной тишине я учуял зверя. Вот он, слева, тихо себе стоит и рогом не ведет. Подняв руки вверх и призывая всех хранить тишину и спокойствие, я навел ствол на густой кустарник и нажал на курок.
Еще стоял пороховой дух и не стихло эхо от выстрелов, как перепуганные сороки устроили галдеж не хуже автомата. Мы нырнули с Федей за кусты.
– Здоровенный, гад!
– Мяса сколько! Как унесем?
– Своя ноша не тянет!
– А кто это?
– Лось это, – хмуро сказал Хаймович. И тихо добавил мне: – Ты зачем стрелял?
Я смущенно пожал плечами:
– Понимаешь, я всегда смутно образ вижу. Ну не четко. А тут прям знал, куда стрелять. Вот и решил проверить, смогу ли вот так, не глядя. Решил шанс не упускать.
– Понятно.
Хаймович насупился и отвернулся.

* * *

– Ни фига себе сороконожки! – сказал Коля, провожая взглядом процессию насекомых, бодро перебирающих бесчисленными ногами по проспекту. Руслан промолчал, задумавшись о чем-то своем.
– Ты хоть мяу скажи!
– Мяу, – отозвался Руслан.
– Так не пойдет, – вспылил Лис, пнул обломок кирпича, и тот покатился по грязи, оставляя за собой борозду. – Не знаешь, куда идем, не говоришь, зачем ищем! Но хоть чего ждать, чего опасаться, и вообще?..
– Угу, – кивнул Рус. – Опасаться надо не букашек, а людей. Нам надо найти людей, но чтоб они не нашли нас.
– И?
– Там видно будет. Присмотреть за ними надо, а там посмотрим.
Руслан схватил Лиса за рукав и потащил за угол дома.
– Видишь?
– Вижу, – шепотом отозвался Лис.
Четверо мужчин неспешно пересекли перекресток. Двое, идущие чуть позади, несли на плечах какую-то ношу. Тушки то ли волков, то ли собак. С охоты возвращаются, сообразил Лис. Удачно, подумал Руслан, с добычей. Значит, домой идут. Вот и проследим. Друзья, чуть пригнувшись, устремились за незнакомцами, стараясь не упускать их из виду. Это оказалось совсем несложно. Густого леса тут не было. А вот всяческих развалин и предметов, за которыми можно было спрятаться, хоть отбавляй. Шли они, видимо, издалека. Часто останавливались и менялись ношей. О чем-то переговаривались. Обрывки слов долетали до преследователей, но смысл разговора ускользал.
– Знаешь, чайку бы горячего, – чуть слышно сказал Николай, когда они пристроились за ржавым остовом железной телеги. Холодный дождь проникал под одежду. Высохшая за ночь и пропитанная запахом дыма, она опять намокла. От нее ощутимо несло мокрой шерстью.
– Охотнику не западло и из лужи попить. Чем больше я тебя узнаю, Лис, тем больше удивляюсь. Ты из тех охотников, кто силки ставит или ямы копает. За зверем, видать, сроду не ходил? Тебе что, ни разу за подранком бегать не приходилось?
– У меня подранков не бывает. Стрелять надо уметь. Я белку в глаз бью, – важно ответил Лис.
– Это потому, что она сдачи дать не может, – усмехнулся Руслан. – А за сохатым пару дней по бурелому, да в непогоду слабо? Его одной стрелой не убьешь!
– Не ходил я на лося, – признался Лис. – А как они собак взяли? – перевел он разговор на другую тему. – Ни луков, ни самострелов у них не видно.
– В силки, может? – пожал плечами Руслан. – Я думаю, есть у них оружие. Только мы его не видим. Точнее, не знаем.
– Ты про трубы, что огненные стрелы испускают?
– Ну.
– И ты веришь в эти сказки, что детям рассказывают?
– Про город тоже сказку рассказывали. Однако он есть. Да и многое другое, как видишь.
– Тихо! Они поднялись, дальше идем!

* * *

Так я стал причиной незапланированного привала. Грех было не сварить свежины. Тем более что неподалеку, в овраге, мы нашли родник с холодной, сводящей зубы водой. Вода была такой вкусной, что по сравнению с ней наша, из подземелья, казалась просто болотной жижей.
Котелок, который таскал Шустрый по разнарядке и в дождь напяливал на голову, становясь похожим на поганку с большой шляпкой, отмыли и поставили на костер. Привал всем пришелся по душе. Только Хаймович бродил мрачный и задумчивый. Соли, чтобы засолить мясо впрок, он не дал, сказал, что ее и так мало. Да и вообще вел себя крайне недружелюбно. Только когда Роза, потыкав ножом в мясо в котелке, сказала готово, Хаймович развязал свой рюкзак и, достав фляжку с водкой, предложил выпить не чокаясь, помянуть ушедших. Выпили. Аппетит разыгрался нешуточный. Сережка, сроду не пивший, вытребовал свои законные капли на помин. Дед нехотя налил, а дальше Шустрый так развязал язык, что не остановить. Помимо всякой детской чепухи, которую обычно пересказывают друг другу пацаны в четырнадцать лет, он вдруг начал рассказывать, о чем говорил с Ябедой. Большая часть того, что он сказал, мне была известна. И я уже откровенно скучал и намеревался дать Сережке подзатыльник, чтоб заткнуть этот водопад словоблудия. Но тут он сообщил нечто такое, от чего Хаймович уронил ложку и принялся лихорадочно искать свои карты.
– Озеро Тихое, говоришь? Тропа ведет к нему? Вот оно! Вот! А по ту сторону – объект № 7844. Точно! Значит, оно существует до сих пор. Это же просто замечательно! Друзья мои, это прекрасно! Как сказали бы в старину: «Правильной дорогой идете, товарищи!»
– Ну и что? – зевнул Косой. – Ты сам видел, что от дачного поселка осталось? Тот объект в земле на добрый метр. И батарейки там давно сели.
– Но как же тогда поступает электричество в подземелье?
– А торк его знает…
– Я бы попросил, без выражений! И неуместных высказываний! – Хаймович взъерошился, как ворон, вытягивая шею. Повязка на глазу только увеличивала сходство. – Если я ничего не смыслю в кормлении детей грудью, то и не лезу с советами. Если вы, молодой человек, не имеете даже малейшего представления о физике и электричестве в частности, будьте добры, избавьте меня от своих советов и умозаключений!
Косой оскалился и пошел в наступление:
– Если ты такой умный, скажи, куда речка делась за нашей спиной? Там зима, тут весна. И вообще! Только избавь меня от своих предположений, а скажи прямо – КУДА?
Они поднялись друг против друга. Еще чуть-чуть – и кинутся. Конфликт назревал давно, с момента появления Ябеды, хотя корнями он уходил в глубокое прошлое. В те времена, когда Хаймович выгнал Федора и оставил меня. Косой деда никогда особо не любил. Дед же равного себе давно не видел, потому как его ровесники сгнили давно. И в этом вопросе я был на стороне деда. Обстановку нужно было срочно разряжать. Поэтому я поднялся:
– А ну сели по местам! Я вас по физике обоих одной левой! Нам еще из-за всякого электричества подраться не хватало! Профессора, алкалоиды, мать вашу!
Косой зло посмотрел на меня, а вот старый рассмеялся.
– Максим, я был бы рад, если б по физике. По физкультуре – согласен. А во-вторых, не алкалоиды, а академики. Академик – высшее научное звание…
Федор улыбнулся – любил он, когда есть кто-то глупее его. Только он не знает, что память у меня хорошая и если я путаю слова, то делаю это специально. Например, как сейчас.
Да-а-а. Наша дружная община трещит по швам. Ну почему так? Каждый из них человек неплохой. И с каждым я найду общий язык. Но вместе они, как огонь с водой, никогда не уживутся. Моя ошибка, наверное, в том, что в лидеры я никогда не стремился. Может, задавить их обоих, чтоб меня слушались? Тогда они точно грызню прекратят. Но я-то понимаю, что Хаймович умнее меня во много раз, и опыта у него на всех хватит. Поэтому не против его предложений. Косой же, при всех его недостатках, прирожденный вожак.
Он бандой таких охламонов руководил, и всё у него ладилось, и жили они неплохо. Поэтому против него я тоже ничего не имею. Положеньице.

* * *

– И долго нам тут торчать? Понятно, что людей там, как муравьев в муравейнике. Сунешься – тебя просто шапками закидают.
Руслан с Николаем обосновались в доме напротив того, куда зашли охотники с добычей.
Через полчаса наблюдений стало ясно, что практически каждая комната в этом доме обитаема. Пока Руслан считал людей, нет-нет мелькающих в окнах, Николай ныл, рисуя всё более безрадостные перспективы:
– Ни тебе обсушиться, ни горячего поесть, ни хлебнуть. Мы тут к ночи дуба дадим! Давай костер разведем в другом месте? А?
– Угу.
– Да что угу? Решать надо что-то! Узнать надо как-то, есть в том доме твой человек или нет? Может, таких домов тут в городе с дюжину?
– Ну пойди спроси.
– Вот это дело. Пойду и спрошу. Николай поднялся и поправил куртку.
– Как, ты говоришь, его зовут? Жора?
– Ты сдурел?
– А что? Ты же ему вроде помогать собрался? У него, вижу, и без тебя помощников две деревни.
– Скажем, помогать я собрался совсем другому человеку. А человека по имени Джокер надо убить.
– Ты серьезно?
– Куда как серьезно. Он опасен, очень опасен. Лис ошарашенно сел на пол.
– А я смотрю, что за охоту ты тут устраиваешь?
– Нам действительно нужно с кем-то из этих поговорить. Потому что ни как он выглядит, ни есть ли тут такой вообще, неизвестно. Я вот сижу, думаю. И ничего на ум не идет.
– Рус, ты скажи мне честно, ты точно знаешь, что тот человек, ради которого ты хочешь пойти на убийство, того стоит?
– Точно, – кивнул Рус. – Ради него я сделал бы многое.
– А меня убил бы?
– А тебя в первую очередь, – криво улыбнулся Руслан. Николаю эта улыбка не понравилась.
– Слушай, тебя ведь старейшина предупреждал, что рано тебе эту книжку читать? Вижу, он был прав. Ты, как ее прочитал, сам не свой стал. У тебя на лице написано: «Уехала навсегда твоя крыша!» Ради незнакомого человека, ради черт знает кого делать такие вещи!
– Не незнакомого. Ты его тоже знаешь.
– Так скажи! Какого лешего загадками говоришь?!
– Боюсь ошибиться, вот и не говорю.
– Убить по ошибке он не боится, а сказать боится! Руслан почесал затылок.
– Ты прав. В книге дословно сказано: «Джокер чуть не погубил меня, но меня спасли Руслан и Лис».
– Ну и что? Мало ли кто это сказал? Руслан с сомнением посмотрел на Николая.
– Ты придуриваешься или как? Книгу писал Отец рода!
– Иди ты! – Лис открыл рот. – И там что, правда про меня написано?
– Правда.
– Поклянись!
– Чтоб мне удачи не видать!

* * *

– Знаешь, эти двое у крыльца, – Лис обгладывал косточку, вгрызаясь в сочный хрящ. – Они ведь там не вечно стоять будут. Они обязательно должны отлучиться. Обязательно.
Двое на крыльце маячили перед входом в дом столько же времени, сколько друзья за ними наблюдали. Далеко от входа они не отходили, прячась под навесом от дождя. Слонялись они без дела, видать, давно. То без нужды брали в руки и вертели железные палки с деревянными прикладами, то ставили их к столбам, подпирающим навес. Затем один из них вынес из дома три табуретки, и они сели играть в какую-то игру. Перемежая свою речь междометиями и странными поговорками.
– Допустим, они уйдут на время, в чем я почему-то сомневаюсь, – отозвался Руслан. – Скорее, им сюда вынесут поесть. Но в дом мы войти не сможем, войдем – и сразу на кого-нибудь наткнемся.
– Вот мы видели, как четверо с добычей вернулись? Там такая прорва народа, что охотники еще должны быть. Может, по пути кого отловим?
– Смотри, пошел куда-то!
Один из охранников внезапно заспешил к соседнему подъезду и скрылся. Пробыл он там недолго, а когда вышел, застегивал штаны.
– Ты понял, о чем я говорил, когда сказал, что обязательно отлучатся, – улыбнулся Николай, подняв указательный палец.
Руслан наконец-то ответил улыбкой.
– Ты молодец! Там мы и подождем следующего, там и поговорим по душам.

* * *

Обстановка разрядилась сама по себе, но непринужденное общение казалось теперь фальшивым, как мраморное яйцо, которое вперемешку с голубиными Хаймович выкладывал на Пасху. Главное, не было решено, кто прав и кто, в конце концов, у нас главный.
Тропа все петляла и петляла меж деревьев. Начинало темнеть в лесу. Хотя, выходя на поляны, мы видели, что солнце еще высоко. Потеряв много времени на лося, мы не смогли уйти далеко за день. Вскоре решено было рубить шалаш для ночлега.
– Знаешь, – шепнула Роза, когда я подавал ей очередную срубленную ветку, – вы, мужики, конечно, крепкие – и хозяева, и добытчики. Но мужчина – голова, а женщина – шея. Куда хотим, туда и вертим…
– Ты это к чему?
– Да к тому, что Луиза постоянно Косому намекает, что он вожак, а все им помыкают. То ты, то Хаймович. Ничего удивительного, что он из кожи лезет, чтоб не забыли, кто он.
– Дура она! От банды его только Шустрый остался. Вот пусть он им и командует. А мы с дедом – личности свободные и ни под кем не ходим. Так при случае ей и объясни. И дело тут не в том, кто главнее, а кто в данный момент лучшее решение предложит.
– Понимаю и постараюсь, но мне кажется, что лучше тебе это Косому самому сказать.
– Угу, – врубился я тесаком в очередную душистую лапу, – значит, моя шея хочет сделать из меня вожака.
Роза потупила взгляд.
– Надо же, ты так загорела сегодня на солнце, что даже не видно как краснеешь. Дай-ка я тебя поцелую…
Роза отвернулась и понесла охапку ветвей к Хаймовичу, трудившемуся над нашим гнездом. Так, еще один повод взять всё на себя. Впрочем, ко мне и так прислушиваются. С собаками вопрос я решил, однако, да и вообще.
Ночь проходила в тягостном ожидании. Дежурить у костра решили по очереди. Мало ли какое зверье тут водится. Первую смену сидел Шустрый, вторую я, Хаймович вызвался последним, ссылаясь на то, что привык рано вставать. Не кончилась еще Сережкина смена, а мне не спалось. Надоедливые мысли, как комары, жужжали над ухом.
Я слышал, как шуршала трава, и любопытные мелкие зверьки подбирались к костру, принюхивались. Как кричали разными голосами птицы. Из них я узнавал только сову. Не такую уж редкую птицу в городе. Потом я насторожился. Кто-то пер напрямую, как самоходка, к нам, не прячась и не скрываясь. Сережка, судя по всему, его не видел и не чувствовал. Я тихо выскользнул из шалаша, чтоб натолкнуться на соломенную голову подходящего.
– Бросили меня бедного… Плохой Толстый! И Сережка плохой.
– Никто тебя не бросал, – невозмутимо возразил Шустрый. – А будешь про меня фигню всякую говорить, пожрать не дам! Есть-то, поди, хочешь?
Ябеда закачал головой. Сережка шагнул к шалашу за едой и тут только увидел меня.
– Дядя Толстый! Ябеда нарисовался. Покормить или прогнать?
– Корми, конечно, – я взъерошил Сережке волосы, – племянничек.

* * *

– Дернешься, – тихо сказал Руслан, держа нож у причинного места охранника, – всю жизнь писать сидя будешь.
Чужак от неожиданности онемел. Он справлял малую нужду, когда нечто холодное и враждебное возникло из-за спины и угрожало смыслу его жизни.
– М-э-э. Что за шутки, Хлыст! – выдавил он и попытался увидеть нападавшего, но Руслан чуть придавил ножом, и тот сдался.
– Ответишь на мои вопросы, жить будешь. Джокер здесь?
– Здесь… – сдавленно ответил незнакомец.
– Это хорошо. Сейчас выйдешь на улицу и позовешь его, чтоб он вышел.
– Толстый, ты, что ли?
– Я худой и жилистый и на твои вопросы отвечать не собираюсь. Ты всё понял?
Чужак закивал.
– Выйдешь на улицу и позовешь Джокера. Если скажешь лишнее, не обессудь. Ежика видел?
– Угу.
– У меня тут дюжина охотников, каждый по стреле пустит, будешь таким же.
– Не пойдет он.
– Что значит не пойдет? Позови, скажи, нашел что ценное.
– Он скажет: принеси.
– Ты скажи, что не можешь донести.
Незнакомец усмехнулся.
– Ты, видать, охотник, точно, с дуба свалился. Не знаешь, кто такой Джокер? Да пусть хоть солнце выйдет, он сначала людей проверить пошлет.
– Руслан, а как он узнал, что ты на дубе живешь? – не к месту встрял Лис.
Брови чужака полезли наверх:
– Мужики? Вы, вообще, откуда?
– Мужики землю ковыряют, а мы охотники, – резко ответил Николай.
Руслан так глянул на Колю, что тот замолк. Ему на миг показалось, что глаза у Руслана становятся желтыми, с вертикальными зрачками.

* * *

При свете костра Ябеда исполнял перед нами какой-то загадочный танец. Сначала он махал руками, как крыльями, потом кричал диким голосом, стращал нас, выпучив остекленелые глаза. Тыкал себе пальцем в уши и размахивал горящей веткой. Ветку я у него тут же отобрал, во избежание пожара. Видя, что ценители из нас с Сережкой никакие, он совершенно отчаялся и, достав из кармана кусок глины, скатал горошины и заложил ими уши.
– Ты зачем это делаешь? – спросил Шустрый.
– Летят, летят, – замахал тот руками, как крыльями, – пить будут.
– Ну и пусть пьют.
– Тебя пить будут, меня… Всех, кого увидят. Уснешь и не проснешься. Долго спать будешь. Навсегда.
– Умрешь, что ли?
Ябеда перепуганно закивал головой.
– А глина в уши зачем, – поинтересовался я, – чтоб умирать не страшно было?
– Чтоб их не слышать. Они скажут спи, и уснешь.
Я пощупал ночное пространство. Есть какая-то живность вокруг, мелкая, из породы любопытных. Вроде ничего серьезного. Однако сознание уловило на дальних подступах нечто.
Это нечто хаотичным облаком приближалось к нам. Зацепил я это облако краем, и мне стало нехорошо, на миг отключился, как будто после тяжелого дня в сон впал.
– Ну-ка, дай глины!
Ябеда полез в карман. Отщипнув себе, протянул Сергею.
– Шустрый, бери кусок и уши залепляй.
– Зачем?
– Бери! Они быстро летят.
– Наших будить?
Не успеть, подумал я, замазывая уши и слыша хлопанье бесчисленных крыльев.
– А-а-а-а! – заорал Ябеда, вновь подпалив ветку и размахивая ею над головой.
– Сдурел! Вы что?!..
Высунувшийся из шалаша Косой застыл, словно заснул на ходу. Лицо его было жутко удивленным. Черная лохматая тварь упала ему на загривок, а он даже не поморщился. Я сбил ее ногой, слегка задев Косого по затылку. Судя по выражению лица, он не обиделся. Просто выпал из поля зрения, завалившись назад в шалаш.
В уши через глину пробивался свист. Он был пронзительным, но его хотелось слушать вечно. Застыть и слушать. И я гнал это наваждение от себя. Отгонял черных, мелькающих в воздухе тварей горящей веткой. Мне жутко хотелось нырнуть в шалаш, чтобы проверить наших. Воображение рисовало их умирающими, облепленными кровопийцами, всех в крови. Но эти гады с кожаными крыльями, шуршащими, словно бумага, не давали мне это сделать. Они кружили и кидались со всех сторон. В черном ночном небе их почти не было видно. Мы кружились втроем как сумасшедшие, раздавая удары невидимым врагам и частенько задевая друг друга, но все же отражая нападение. Лучше всех, на удивление, это выходило у Ябеды. Он уже сбил несколько тварей, причем удачно отправив их в костер. Воздух наполнился запахом горелого мяса и шерсти. Но их, казалось, не убывало. В голове лихорадочно билась мысль: «Что делать? Что делать?»
– В костер! – крикнул я. – Шустрый, в костер дров подкинь, потухнет – и нам…
Шустрый понял и, не отвлекаясь, сдвинул в костер ногой весь припасенный на ночь сушняк. Костер полыхнул. Языки пламени взметнулись к небу, освещая всё вокруг. Стало видно несколько черных точек, ползающих по шалашу. Залезут, суки! Залезут!
В отчаянии я издал такой рык, что потерял себя…

* * *

– Значит, не выйдет?
– Хоть убей, не выйдет.
– Это можно, – зловеще сказал Руслан. Что-то закапало на загаженный пол.
– Не, не, не… не торопись! – тихим голосом, полным смертельного ужаса, попросил пленный.
– Толку-то от тебя, – хмыкнул Лис.
– Я расскажу. Расскажу, как до него добраться. Третий этаж, второе окно от подъезда. Он там всегда, почти всегда, – чужак отчаянно хотел жить, – сейчас не увидите. Но он по ночам свечи жжет.
Лис многозначительно посмотрел на Руслана. Мол, всё. Сказано всё. И провел большим пальцем по горлу. Руслан на мгновение задумался, что-то решая.
– Лис, у меня в кармане мешочек. Достань. Коля полез в карман.
– Это что? – удивился он, высыпав содержимое на ладошку. – Уйди-уйди?
– Ага, – ответил Рус и обратился к чужаку: – Я обещал тебе жизнь, хочешь жить – сейчас зажуешь.
– Что это? Ничего я жевать не буду.
– Жить хочешь? Последний раз спрашиваю?
– Буду, буду.
– Рус, а ты уверен? – Николай с сомнением посмотрел на Руслана.
Хорошо, что пленник не видел, как Руслан с сомнением пожал плечами.
– Что стоишь? Корми да отпустим.
Пленник жевал сухой порошок с ладошки и кривился. Слезы катились по его щекам.
– Запить дать?
Тот усиленно закивал головой. Припал к протянутой фляжке и пил захлебываясь. Вода текла по подбородку. Руслан убрал нож и коленкой оттолкнул пленника:
– Свободен! Вали отсюда!
Чужак пошел в заданном направлении, пошатываясь и держась за стенки. Вывалился он из подъезда совершенно невменяемый.
– На речке, на речке, на том бережочке мыла Марусенька белые ножки… – донеслось с улицы.
– Какого черта? Дюбель, ты где так нажраться успел?
– Хлыст, а ты говно! Всегда тебе хотел это сказать… ик… ик… Иди на… Господи! Как красиво-то кругом… А вы все дерьмо… И Джокер дерьмо! Его убьют сегодня, и станет одним меньше. А того старика жалко. Бросил его Джокер в проклятый дом ни за что. Ну умом тронутый, а взял и живьем бросил…
С улицы донеслись удары. Чужака бил напарник. Не со злобы, а так, для профилактики, чтоб втихаря от него водку не жрал. Дюбель же принялся всех обличать и крыть матом на чем свет стоит. Наверное, съел что-нибудь. Голосов на дворе добавилось, видимо, на шум вышли другие жители дома.
При словах про старика и проклятый дом Руслан насторожился и ловил каждый звук, доносящийся с улицы. Поэтому от попыток Николая утянуть его к окну, через которое они сюда проникли, поначалу отмахнулся. Затем, видя, что в ругани чужаков уже нет ничего интересного, все же уступил. И друзья покинули зловонный подъезд, спеша удалиться подальше.

* * *

Очнулся я от шума, гама и от того, что ноги ощутимо припекало. Сидел я у костра, держа на плечах куртку, которую кто-то заботливо на меня накинул. Видимо, Роза. Остальная одежда отсутствовала. Пламя костра разглядывал через пальцы ног. То ли не мыл я их давно, то ли против огня они черными смотрелись.
Громче всех выступал Федор. Говорил он много и громко, и в основном о том, где он видел этот лес и при каких обстоятельствах. Из сказанного можно было понять, что он с ним сроднился, поскольку вступал в тесные половые отношения со всеми его обитателями. С ним никто не спорил, но и особой радости по этому поводу не высказывал. Только Максимка-младший вторил папаше, надрываясь изо всех сил. Луиза баюкала его, отвернувшись от прочих. Роза маячила рядом с ней. Шустрый с Хаймовичем собирали и складывали какие-то вещи.
Ябеда же сидел по ту сторону костра и ковырял в носу. Простыл, что ли? Ввиду отсутствия какой-либо информации о произошедших событиях, я решил прояснить ситуацию:
– И что это было?
– Ожил?
– Ага…
– Говорил тебе, что болотники пригодятся, а так бы без обувки остался, – отозвался Хаймович.
– Я что, опять медведем бегал? А твари где? Неужто разогнал?
– Разогнал… – Хаймович как-то странно посмотрел на меня.
Сережка тоже смотрел с интересом, и в его взгляде, как в открытой книге, читалось любопытство и восторг с изрядной примесью страха.
– Расскажи ему, Сергей, как он тут воевал, видишь, у него опять амнезия.
– Ты, Толстый… – Шустрый запнулся, – дядя Толстый, как в медведя превратился, так на шалаш и кинулся, давай давить летунов. Как шалаш раскидал, увидел, что кровососы до наших добрались. Как заревешь! И все…
– Чего всё? – не понял я. – Они что, моего рыка испугались и улетели?
– Не улетели, – замахал головой Сережка, – попадали на землю мертвыми.
Следом за Шустрым я замахал головой.
– Вы-то как живыми остались?
– Мы с Ябедой от твоего крика скопытились, потом очухались. Ябеда первый в себя пришел и меня разбудил.
– А остальные?
– Остальных потом разбудили, – пояснил Сергей. – Спали как убитые.
– А я?
– А тебя боялись, ты медведем спал. Пока спал, потихоньку очеловечился. Тетя Роза тебя курткой прикрыла. Замерз, видать, проснулся и к костру пришел.
Я кивнул. Понятно. Хотя не понятно, как это от крика летуны передохли.
Хаймович привычно забубнил, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Кажется, единственное правильное решение – на следующую ночь найти действительно безопасное жилище. Судя по карте, нам, возможно, осталось пройти до объекта километров пятнадцать. Если, конечно, ничто не помешает. А там…
Хаймович зашамкал губами, что-то прикидывая.
– Нам лучше на метр в землю углубиться и откопать вход в бункер, чем в нее лечь. Одевайся, Максим, да пойдем.
Роза принесла мои вещи, и я стал спешно одеваться. Косой угрюмо накинул рюкзак на плечи и подошел ко мне. Под глазом его багровел синяк – неужто я его так зацепил?
– Ты чего автоматом не воспользовался?
– А смысл? Ты бы еще предложил с него по воробьям стрелять!
– И то верно, – кивнул Косой и, развернувшись, неожиданно хлопнул Ябеду по плечу: – Молодец!
Ябеда вздрогнул и удивленно посмотрел невинными глазами на Федора, совершенно не понимая, почему он молодец и стоит ли ему на похлопывание обижаться или нет, да так и не решил.

* * *

– И что делать будем?
– Надо бы вечерком Джокера навестить.
– Ты никак летать научился? – хмыкнул Лис. – Третий этаж. Может, по стреле пустим, и всего делов?
Руслан замотал головой.
– А вдруг не он? Да и поговорить надо. Порасспросить его насчет старика, которого он в проклятый дом бросил. Эх, рано мы пленника отпустили!
– Слушай, я думал, чужак от уйди-уйди совсем рехнется. А он ничего, как пьяный только. И как это ты догадался? Им же змеев со следа сбивают. Гад большой, и то голову теряет. Так он нюхает, а тут ты съесть заставил…
– Гад как нюхает? Языком перед собой дорогу щупает. Как на язык ему попадает, так и дуреет.
– А если сдаст нас пленник, очухается и расскажет? Да засаду на нас устроят?
– Если бы, да кабы, да во рту росли грибы, – пробурчал Руслан. Такой поворот событий ему тоже не нравился. – Будем надеяться на лучшее. Пьяному веры нет, сам знаешь, хоть что он там плести будет. А к Джокеру мы пойдем через окно, раз в двери не пускают. На крышу и оттуда по веревке спустимся.
– А хватит веревки-то? Стекло разобьешь, шум поднимешь?
– Тебя послушать, так ничего не выйдет и не получится! – Руслан обиделся и отвернулся. – Ты, вообще, мой друг или их? А?
– Твой, твой. Просто по-умному всё надо сделать, чтоб комар носа не подточил. Вот как с сортиром. Тихо пришли, тихо ушли.
По лицу Николая было отчетливо видно, как он горд своей удачной задумкой. Мало того, есть у него кое-какая идея и на этот случай. И идея эта выпирала из него, как бражка из горшка. Только что пена из ушей не лезла. Руслан подозрительно уставился на него.
– Ладно, колись давай, что удумал, умник.
– Ты знаешь, как я у соседей кур воровал? – Лис начал издалека.
– Догадываюсь.
– Запущу в дом хорька. Хозяева в панику. Кур подавит! И давай его ловить всей семьей. А я тем временем курятник навещаю. Если хозяева и увидят недостачу, на хорька сами спишут.
– И какого хорька ты собрался в этот дом запустить? Тут куриц нет. Панику создать будет затруднительно.
Пока Руслан раздумывал над своими словами, у Николая уже был готов ответ:
– А ты помнишь сороконожек, что мы по дороге встретили? Поймать парочку, и пусть они в доме побегают.
– Да кто их боится? Ну и что, что здоровые? Подавят на раз.
– А бабы? – возмутился Лис. – Бабы на что? Они всякой крыски да мышки безобидной боятся. Начнут вопить, мужикам одна забота – визг прекратить и букашек задавить.
– Идея хорошая, – согласился, наконец, Рус, – но народа там много, парочки сороконожек мало будет.
– Да хоть полный мешок набьем! И еще… – Лис хитро прищурился. – Уйди-уйди на них посыплем, и пусть они ее разнесут да жильцы надышатся. Вот потеха будет!
Руслан улыбнулся и обнял друга за плечи.
– Нет, все-таки не зря я тебя с собой взял!
– А то!
– Хоть одной проблемой у деревни меньше стало. Куры пропадать перестали!

* * *

Хаймович шел за мной след в след и проводил среди меня воспитательную работу. Кое-что из сказанного я по привычке пропускал мимо ушей, а над другим задумывался.
А говорил он следующее:
– Негоже тебе, Максим, выходить из себя. А если уж вышел, то не теряй сознание, как кисейная барышня. У тебя редкий дар. Так научись им пользоваться! Научись, прежде всего, контролировать свои эмоции. Главное при переходе в звериный облик – не терять человеческий разум. Не терять нить событий. Ты пойми, что в этом твоем неконтролируемом состоянии ты можешь совершить непоправимое. После твоего крика, скорее всего, в ультразвуковом диапазоне, могли не только летучие мыши передохнуть! Тебя это не страшит?
– Больше не буду, – буркнул я.
– Будешь, дорогой! Еще как будешь! И не раз! И дай Бог, чтоб эта твоя способность нас выручала. А свое детское «больше не буду» забудь. Дар надо развивать и культивировать! Тренировать надо, прежде всего. Сегодня ночью, хочешь ты или не хочешь, отойдем подальше от людей, и будешь пробовать.
– Кричать? Хаймович чуть приотстал.
– Кричать, пожалуй, без меня.
– Ну а как я эффективность проверю? Вот, если ты сознание потеряешь и на землю грохнешься, значит, нормально!
Я обернулся, чтоб посмотреть на Хаймовича, хотя и так отчетливо представлял выражение его лица. Но это стоило видеть. Его физиономия недоуменно вытянулась, от чего выдающийся нос выдавался еще больше.
– Да я, собственно, не предлагал именно кричать, – дед пошел на попятную.
– А как же тренировка? А как же овладение способностями?
– Для начала, я думаю, достаточно превращения в медведя с сохранением сознания и цели превращения.
– Да с этим у меня проблем не было. Медведем я врагов и так давлю.
– Но память-то теряешь? Животная сила – это неплохо, но с разумом-то куда как лучше будет.
– Разберемся, Хаймович, не беспокойся. Разберемся.
Я опять обернулся, широко и невинно улыбаясь. Демонстрируя чистоту своих помыслов. Вылитый Ябеда. Только вот кошки скребли на душе. Я знал, что Хаймович прав. И сам боялся своего очередного приступа. Воображение рисовало мне кучу трупов, среди которых лежали и мои друзья. В глубине души я не верил этому. Не мог я быть настолько безумен, чтоб убить заодно и своих. Не мог. Хотя опасение занозой сидело в мозгу. Ничего, успокаивал я сам себя, действительно потренироваться надо. И всё будет хорошо.
– Ёптыть! – матюгнулся Косой, влетев лицом в паутину. Лес вообще его здорово раздражал.
Луиза, обернувшись, взглянула на Косого.
– Федя, а у тебя синяк прошел?
– Хрен с ним, с синяком. Паутина на ушах повисла!
– Чудеса регенерации, – промолвил Хаймович.
– Так и рана любая заживет? – спросила Луиза.
– Да что там рана, – хмыкнул Хаймович. – Мне однажды торк руку по локоть откусил.
– И что?
– Две недели помучился, потом привык.
– А рука?
– А что рука? Выросла. Чесалась только сильно.
– Это же здорово! – Луиза пришла в восторг.
– А я вам про что говорил? Нас теперь, ребята, убить не так-то просто! – начал Хаймович с воодушевлением и тут же сник, вспомнил, наверное, Мишку Ангела и его женщин.

* * *

Дождик все сеял и сеял. Лис уже проклял всё на свете. Помянул неоднократно лешего и кикимор, а также мать ворлока и всех его предков. Теплее от этого не становилось. Да и Руслан запретил громко говорить. Враги рядом.
Город потрясал своими размерами. Остовы домов, нагромождение развалин и ржавые скелеты самоходных телег. Ветер порывами бросался каплями дождя. Хлопал открытыми дверями домов, стучал оконными рамами, подвывал в проходах и подворотнях. Гудел в проводах, паутиной увешавших улицы города. Тяжелое свинцовое небо, казалось, цеплялось облаками за крыши домов. Туманом просачивалось в пустующие здания. Холод скользким змеем заползал в души.
– Ну и где эти чертовы сороконожки? – нервно спросил Лис. – Вот ведь какая фигня получается, когда не надо, они под ногами путаются. А как надо – днем с огнем не найдешь! Может, жуков наловим? Их-то уже с десяток попадалось.
– Жук в мешок не влезет. Да и злобные они очень и меньше трех не ходят.
– Смотри! Смотри! Вон, кажись, за углом что-то мелькнуло!
За углом и вправду мелькнуло нечто, перебирая бесчисленным количеством ног.
Руслан бросился бежать, громко чавкая сапогами по грязи. Лис догонял, разворачивая на ходу большую тряпку, подобранную в заброшенной квартире. То ли скатерть это была, то ли покрывало, теперь уже не разобрать. Шустрых насекомых было двое. Одно, крупное, больше метра длиной, шло чуть впереди. Второе было вполовину меньше и усиленно старалось не отставать. Догнав сороконожек, друзья обошли их по сторонам и накинули покрывало на парочку, тут же прыгнув на добычу сверху, не давая вылезти из-под тряпки.
– Не раздавил?
– Раздавишь ее, – ответил Лис, изо всех сил удерживая выскальзывающую добычу. На его долю досталась большая.
– Держишь?
– Держу.
– Рус, давай быстрее мешок!
– Как я тебе его дам? Мою кто держать будет?
– Да и черт с ней! Твоя маленькая! Отпускай! Мешок, говорю, давай, не удержу!
Но Руслан все-таки умудрился, зажав насекомое коленками, достать мешок из-за спины.
– На! Доставай ее и суй в мешок!
– Знаешь, друг, мне что-то не хочется ее голыми руками брать. Ты мешок открывай, а я вместе с покрывалом суну.
Рус чертыхнулся про себя и поднялся, открывая мешок. Свою добычу он так и не выпустил, прижимая ее ступнями и подогнув под нее тряпку.
– Давай!
– Есть!
Плененная добыча билась в мешке, как рыба в сетях.
– Теперь маленькую.
– Ну вот, – сказал Лис, втолкнув свою добычу и утирая грязь с лица, – начало есть! Сколько еще надо?
– Сам говорил, чем больше, тем лучше.
– И кто меня за язык тянул? – вздохнул Николай.

* * *

А мне лес нравился. Воздух необычайно свеж и насыщен разными запахами. Зверье непуганое. И полно его. Чувствую, что кругом жизнь кипит. И все практически съедобное. Торков и самоходок не наблюдаю. Зато много птиц и зайцев.
Пару раз учуял дичь покрупнее, но стрелять не стал. Тащить потом. Хватит и лося, большую часть которого пришлось бросить, а жаль. Столько мяса пропало. Какой-то большой зверь при нашем приближении не убежал, а ушел, неспешно и величаво раздвигая подлесок. Тоже, наверное, лось. Все бы ничего, если б не вездесущая мошка. К полудню от нее просто не было спасу. Только успевай отмахиваться. Мы сорвали по дороге веточки и обмахивались ими. Я так увлекся этим процессом, что пропустил появление зверюшки. Она, видимо, тоже не ожидала нас увидеть. Рыжая с любопытством уставилась на нас. От неожиданности я тормознул, и Хаймович по инерции ткнулся в мое плечо носом.
Лиса улыбалась, гадом буду, улыбалась. Приоткрыв пасть и свесив розовый язычок, она улыбнулась и крутанулась на месте, как котенок, что играется со своим хвостом.
– Молодая еще, непуганая, – молвил Хаймович.
Лиса крутанулась еще раз, как бы приглашая поиграть. Но при звуках голоса рванула с места и пропала за ближайшими кустами. Ни хвоя не зашуршала под лапами, ни листок не дрогнул. Шустрая! Мне почему-то стало приятно на душе. Все-таки хорошо, когда не все воспринимают тебя как врага и убийцу.
– Чего там? – донесся сзади голос Федора.
– Да так, зверюшка пробежала, – отозвался Хаймович.
– Красивая какая! – вставил Шустрый. Он всегда старался быть в курсе событий.
Только Ябеда безучастно глазел по сторонам. В его совершенно пустой от голове вдруг щелкнула мысль: «Уже близко». Мысль прозвучала ясно и отчетливо, как будто затвор передернули. Я вздрогнул. Кому это он сказал? Сказал или подумал? И что близко? Спрашивать бесполезно. Сдается мне, что он сам не знает, о чем думает, и главное – чем.
Когда солнце переехало на другую половину неба, мы вышли к озеру. Лес вдруг раздвинулся, открывая перед нами голубое зеркало неба. Гладь и размер озера потрясали.
Лес по ту сторону водоема узкой полоской отделял воду от неба.
– Вот это лужа! – открыл рот Шустрый.
– Это озеро Тихое, – Хаймович погладил Сережку по голове.
По краям озера густо рос камыш. Камышовые же островки были и посередине. Но голубая гладь внушала уважение и указывала на нешуточную глубину. Гурьбой скатившись к озеру с крутого берега, все с удивлением уставились на прозрачную воду, в которой мелькала какая-то мелюзга. Хаймович потянул рубаху через голову.
– Я как-то обещал вам показать, что умею плавать? Сейчас и покажу. Не подзабыл ли. Хотя говорят, что плавать разучиться невозможно, как дышать.
Федор, внимательно вглядываясь в глубину вод, с сомнением сказал:
– Дед, а ты уверен, что это безопасно? Если что, мы тебя вытащить не сможем. Может, хоть веревкой обвяжешься, на всякий случай?
– Да и зверья там полно! – указал на мелочь в воде Сергей.
– Это зверье называется мальки, – улыбнулся Хаймович. – Эх, снастей нет! А то бы накормил я вас сегодня рыбкой!
Хаймович наконец разделся и, дрожа всем телом, зашел в воду.
– И… Эх!
Плюх! Холодные брызги разлетелись во все стороны, и на нас в том числе. Старый на мгновение пропал из виду и появился уже чуть в отдалении. Он что, под водой дышать может?
– Хорошо! – донеслось с озера. Дед вынырнул и мотнул головой, отряхиваясь от воды, как собака. – Холодненькая! Блеск! Сто лет не купался!
– Слушай, – наклонился ко мне Косой, – как бы он не заболел?
– Думаю, насморк ему не грозит, – отозвался я.
– Я не про то. В здравом уме и трезвой памяти разве заставишь кого в ледяную воду лезть?
– Ну то кого… А это Хаймович, – с завистью сказал я. Мне вдруг нестерпимо захотелось окунуться. Не потому, что было жарко. Хотя на солнце припекало. А потому, что я, оказывается, не всё умею в этой жизни. Я давно смирился с тем, что никогда не буду разбираться в железках, как Хаймович, разбираться в книгах, как Хаймович, вообще знать всё, что знает Хаймович. Но, чтоб я не умел двигать руками и ногами, как Хаймович?
Удавлюсь, но буду! Скоренько раздеваясь, пока запал не пропал, я бросился в воду.
– Максим! – запоздало крикнула Роза.
– Толстый! Ты сдурел! – согласился с ней Косой.
Поздно! Поздно, подумал я, когда ледяная вода сомкнулась над моей головой. Действительно сдурел, мелькнуло в голове запоздалое раскаяние. Вода обтекала меня со всех сторон. Песчаное дно приблизилось. Мальки брызнули от меня в разные стороны. Не успев коснуться дна, я вдруг почувствовал себя чрезвычайно легким. Неудержимая сила потащила меня наверх. Помогая ей руками и ногами, я выпрыгнул из воды почти по пояс.
– Вах! Живем! – крикнул я.
И крик мой далеко разнесся по водной глади, эхом отозвался в лесу.
«Живе-о-о-о-ом!»

* * *

– Печки есть все-таки, – указал Николай взглядом на крышу.
Над крышей нехотя поднимался черный дымок, тут же стыдливо припадая и стелясь по поверхности. Друзья остановились передохнуть, опустив мешки на землю. Мешки бугрились и пытались передвигаться самостоятельно.
– Ты думаешь, я трус? – продолжил Николай прерванный разговор. – Ты же знаешь, как муравей кусается?
Руслан кивнул.
– Вот-вот! А теперь представь, если он размером с лису? Вот я и подумал, что лучше сороконожек голыми руками не трогать.
– Да понятно всё, – раздраженно отмахнулся Руслан. – Я думаю, как бы их подпустить бесшумно, чтоб из-за них все всполошились, а не из-за разбитого окна.
– А чего зря голову морочить? Сейчас подойдем, там видно будет.
– Темнеет уже.
– Это хорошо! Меньше шансов, что нас заметят.
– А лезть куда будем?
– Да что ты паникуешь? Залезем. Третий этаж, направо.
Руслан хмурился и нервничал всё больше и больше. Он всё больше сомневался в затеянной авантюре. Его как будто что-то грызло изнутри. Завелся некий зверек в душе и грыз, и грыз. Скорее всего, потому, что Руслан не был уверен в своей правоте. Не всё сказал Николаю. И чувство вины и некого предательства по отношению к другу его угнетало.

* * *

…порою мне казалось, что какие-то события в мире предопределены. Случайностей нет, как говорил мой знакомый. Всё в этой жизни закономерно. То, что мы считаем случайностью, на самом деле лишь непонятая нами закономерность, вытекающая из пропущенных, незамеченных событий, являющихся ключевыми моментами текущей реальности. Я пришел к таким выводам лишь спустя время после тех событий, которые мне пришлось пережить. Чувство благодарности и теплоты к моим потомкам, Руслану и Николаю, которые спасли совершенно неизвестного им, чужого человека. И сожаление по отношению к моему крестнику, однажды спасенному мной и потом предавшему меня, совершенно необъяснимо. Видимо, он все-таки должен был погибнуть, этот мальчик, а не вырасти в главаря банды по имени Джокер. 

* * *

Шум и гам в доме стояли невообразимые. Скрипнув распахнутым окном, Руслан с Лисом кубарем ввалились в душную, натопленную комнату. Пламя свечей чуть колыхнулось при их появлении, но не погасло. В комнате никого не было. А за дверью бушевали страсти. Женский визг, в котором слышался смертельный ужас, перемежался с мужскими междометиями и злобными криками. Раздались громкие хлопки. Горшки с брагой взорвались, решил Лис. Вскоре крики стихли. Но народ никак не мог угомониться. За дверями что-то загрохотало. Волокли что-то тяжелое. Словно мешки с картошкой перетаскивали. Кто-то негромко, но внушительно раздавал указания. Друзья стали по обе стороны двери и ждали возвращения хозяина. Просторная комната была чисто прибрана. Большая пышная лежанка, словно стог сена, занимала значительную часть комнаты. Стены увешаны толстыми ворсистыми тряпками. Поверх них висело оружие. Куча неизвестного, но грозного арсенала производила впечатление. Лис глазами указал на длиннющий блестящий тесак на стене. Руслан воспринял указание по-своему и сорвал его с ковра. Тесак был тяжелый, подержав его в руках, Рус поцокал языком и поставил в угол за дверь. С ножом будет сподручнее, решил он, вновь потянув из-за пояса старый верный нож. Ожидание затянулось.
– Судя по всему, сороконожки произвели впечатление, – шепнул Лис.
Рус прижал указательный палец к губам.
– Откуда взялись эти твари?
– Вот и выясните! Каждый угол обшарить! Гнездо развели у нас под носом! Хоронить завтра будем. Оттащите пока на первый этаж, – донеслось из-за дверей. Брови Лиса удивленно поползли вверх.
– Они что, в суматохе друг дружку поубивали? Или сороконожек хоронить собрались?
Руслан сжал губы и нервно мотнул головой.
– Молчи! – громко шепнул Рус.
Наконец двери открылись, и в комнату зашел человек с грустным лицом.
– Устроили мне подарочек, – негромко произнес он и тут же, узрев незваных гостей, продолжил: – Ага! А вот и виновники!
И всё. Руслан перехватил его рот ладонью и приставил нож к горлу. Лис прикрыл дверь и подпер ее спиной, подхватив в руки стоящий в углу тесак.
– Тссс! – прошипел Руслан. – Вякнешь – убью! Говорить будешь только то, что скажу! Понял?!
Зеленые глаза Джокера смотрели без страха и ненависти. Лишь с малой долей любопытства.
– Понял? Джокер молчал.
– Понял? – еще раз спросил Руслан. – Если понял, кивни.
Джокер через силу кивнул, тогда Рус ладонь убрал, а нож сильнее впился в шею. По коже тонкой струйкой потекла кровь, перевалила через ключицу и пропала в зарослях волосатой груди. Губы Джокера презрительно сжались.
– Ты, видать, тупой, – сказал он, усмехаясь, – рот зажал и ответа просишь.
Руслан нахмурился.
– Где старик? Куда ты дел старика?
– А? Так вы его бойцы? То-то я смотрю, рожи незнакомые. Это вы самоходок подпустили?
– Ну мы, – ответил Лис.
Руслан стоял за спиной пленника, поэтому Джокер его не видел, зато он видел Лиса и с интересом его разглядывал.
– А как вы их ловили? – поинтересовался он.
– Как-как… руками.
Джокер покачал головой, нимало не смущаясь того, что от этого рана на шее стала глубже и кровь потекла обильнее.
– Молчать! – зашипел Рус. – Я спрашиваю, ты отвечаешь! Где старик?
– Там же, где и был… Отчаянные вы ребята, я смотрю. Ядовитых самоходок руками ловите.
– Да ну? – удивился Лис. – То-то они мне сразу не понравились.
– Вы хоть знаете, что их прикосновение убивает мгновенно? Благодаря вашим стараниям семеро погибли сегодня.
– Ты к ним, смотрю, торопишься присоединиться? – разозлился Руслан. – Не ответишь на вопрос…
– И что? – усмехнулся Джокер. – Убьешь меня и так и не узнаешь, где ваш старик? Или не старик? Или не ваш?
– Убью!
– Убивай, – согласился Джокер. Даже в крепком захвате он попытался равнодушно пожать плечами.
Руслан стушевался. Разговор оборачивался совсем не так, как он планировал. Не боялся его Джокер ни капельки. Он чувствовал это. А также отчетливо чувствовал, что держит в объятиях зверя, большого опасного зверя. И расслабленная поза пленника, и его полное равнодушие говорило как раз о том, что от него в любой миг можно ждать чего угодно. Что может он, змеей, выскользнуть из рук Руслана или могучим движением медведя избавиться от плена. И не поможет тут нож, приставленный к горлу. Ничего не поможет. Руслан почувствовал, как засосало под ложечкой. В натопленной комнате было душно и жарко. Рубаха прилипла к взмокшей спине. Пауза затянулась. В наступившей тишине стало слышно, как что-то потрескивает в маленькой печке напротив кровати. Джокер почувствовал неуверенность Руслана и ухмыльнулся.
– В общем, так, бойцы! Забудьте вы про своего старика. Он свое пожил, и хватит о нем. А мне такие люди нужны. Смелые, рисковые. У меня теперь четырех баб не хватает, и трех мужиков ваши самоходки постарались. Вот ряды и пополните. А о твоем ножике на моем горле забудем. Я не злопамятный. Отработаешь потом…
– Ты, кажется, не понял! – осерчал Руслан. – Говори, где старик!
– Рус, ты не к тому месту нож приставил, – кивнул Лис. – Смерти он не боится. А вот, скажем, без наследников остаться…
Лис, все еще державший длинный тесак в руках, опустил его до уровня пояса и ткнул Джокера в пах. Легонько так ткнул. Джокер напрягся. Стальные мышцы вздулись.
Руслан почувствовал, как он раздался под его руками.
– Вот это ты зря сделал, сынок, – процедил холодным тоном Джокер, таким холодным, что от него веяло мертвечиной.
– Говори, сучий потрох! – рявкнул Руслан и обратился к Николаю: – Не ответит, режь на пятаки!
Джокер был мужчиной в годах, на добрый десяток лет старше своих противников. И такое унижение был снести не в силах. Первым порывом его было вырваться и убить обоих. Но, поразмыслив, он вдруг усмехнулся и опять расслабился.
– Ладно, будем считать, что ваша взяла. Старик ваш в проклятом доме, в подвале заперт. Ключ в верхнем ящике стола, – кивнул он на большой стол в углу комнаты.
Николай, повинуясь немому указанию Руслана, пошел проверить.
– Который? – спросил он у Джокера, зазвенев связкой ключей.
– Маленький. Да нет, не тот. Нет. Следующий. Не этот.
– Лис, не слушай его, бери все. На месте разберемся! – прервал Руслан.
Джокеру это предложение не понравилось. Он слегка дернул бровью, но промолчал.
– Как пройти к дому?
– Отсюда выйдете и три квартала до Ленинского проспекта. Там перекресток с Карлом Маркса. Второй дом от перекрестка.
Николай оторопело уставился на Руслана. Такие координаты им ничего не говорили.
Местности они не знали вовсе, а уж названий и тем паче.
– Ну? – усмехнулся Джокер. – Я всё сказал. Идите за своим стариком.

* * *

На обратном пути, выходя из озера, Хаймович обо что-то споткнулся. Рассмотрев предмет, он повеселел.
– Таки угощу я вас сегодня рыбкой.
Он нагнулся в воду, окунувшись с головой. А когда голова появилась, то Хаймович счастливо улыбался, держа в руках какое-то хитросплетение из зеленых веток. Меж веток на солнце металлическим блеском отливали и плескались рыбы.
– Вот образец человеческой смекалки, – молвил Хаймович, вытряхивая сверкающих на солнце рыб из мордушки, как он назвал грубо плетенную корзину. – Значит, люди рядом, и промысел этот не забыт. Как и навыки плетения. Привал, однако. Сережа, собери сушняка. Добрую ушицу я вам сейчас организую. Эх, маслица бы подсолнечного… – сокрушался Хаймович. – Жареная рыба не в пример вкуснее. Хотя ухи я тоже давно не ел.
– А чего она не кричит? – Шустрый подобрал желтоватую рыбину с земли. Она билась и тщетно открывала рот, не издавая при этом ни звука.
Хаймович расплылся в улыбке.
– Дорогой мой! Она не может кричать. Поговорка «нем как рыба» вам, конечно, незнакома. Большинство рыб просто не в состоянии издать какой-либо звук.
– Хаймович, какой привал? – нарушил идиллию Федор. – Нам же на ту сторону еще добраться надо. А солнце садится.
Хаймович отмахнулся от Федора, как от мухи.
– Ты край озера видишь? До того берега километров семь, а вокруг озера все десять – пятнадцать. Здесь заночуем.
Федор с недоумением пожал плечами и пошел рубить елки. Я присоединился к нему.
Хаймович остался колдовать над котелком, привлекая к колдовству женщин и рассказывая как правильно нужно чистить рыбу, и главное, как ее готовить. И пока мы с Федей таскали ветки на шалаш, Хаймович то и дело сетовал на отсутствие разных необходимых для правильной ухи ингредиентов. В конце концов, сказав, что главный ингредиент, то бишь рыба, у нас все-таки имеется, он решил, что ухе быть. Не успели мы доделать шалаш, как Хаймович, осторожно дуя на ложку, отхлебнул и сообщил:
– Готово! Прошу всех к столу!
В завершение колдовства он вытащил горящую ветку из костра и окунул в котелок. Затем, хитро прищурившись, отвинтил колпачок заветной фляжки и плеснул в уху.
– Ну и как вам? – вопросил он, пока мы дули на миски и прихлебывали ароматное варево.
– Угу, – одобрил Сережка, шумно прихлебывая.
– А рыбу есть будем? – спросила Роза.
– Рыбу, милочка, надо есть осторожно, выбирая кости. Костей, к сожалению, в ней немерено. Вот попалась бы щука!.. Ах, какую рыбу фиш готовила моя покойная бабушка!
– Вот, значит, какие козлы мою рыбу воруют! – донеслось из леса. Раздвигая кусты, из чащи вышел старик в линялом камуфляже.
– Ты, дед, со словами аккуратней, – хмуро глянул Федор, – как бы за козлов отвечать не пришлось!
– Ах ты сопляк! – возмутился дед. – А ты, хрен старый, туда же? – Это он Хаймовичу, замершему с ложкой. – На чужую добычу рот раззявил! Крысы! Приятно подавиться вам моей рыбой!
Федор нехотя поднялся и пошел навстречу деду походкой, не предвещающей ничего хорошего. Хаймович же необъяснимо замер и во все глаза рассматривал незнакомца.
Линялый камуфляж, стоптанные сапоги, всклоченная с проседью бороденка, битый жизнью воробей, не иначе. В общем, ничего примечательного. Пожалуй, только вот ружье в руках придавало вес и серьезность его несерьезному облику. И по тому, как оно блеснуло и уставилось в грудь Косому, не оставалось сомнений: курок он нажмет не задумываясь.
– Федор! Подожди! – окликнул я Косого. – Давай поговорим.
Подбежав к Косому, я хлопнул его по плечу.
– Ну и чего ты так расшумелся? – сказал я деду примирительно. – Рыбу мы еще и не ели даже. Откуда мы знали, что она твоя?
– Не вами положено, не вам и брать. Мордушку мою зачем потрясли?
– Послушай, уважаемый, – поднялся Хаймович. – На ней не написано, что она твоя. Чем докажешь? Вот сапоги на тебе на мои похожи, на днях пропали. Скажешь, не ты украл?
– Ты говори, да не заговаривайся, сапоги эти я в казарме в прошлом году нашел.
Тут старик ойкнул. Наверное, от того, что нечто твердое уперлось ему в спину. Шустрый подкрался сзади и воткнул дедушке автоматный ствол меж лопаток.
– Чего с ним говорить? – сурово, по-взрослому, копируя интонацию Косого, сказал он. – Замочить и всего делов!
Косой улыбнулся. Его школа.
– Ружье отдай! – протянул он руку к потертому ружьишку.
Дед покрутил головой, пытаясь углядеть нашего Сережку за спиной, и со вздохом и сожалением протянул ружье.
– Бери, аспид!
Федор подхватил ружье и, разломив его пополам, вытащил две тусклые гильзы.
– Не обижайся, милейший, это на всякий случай. Пойдем лучше к нам, ухи поедим да за жизнь поговорим, – начал примирительно Хаймович.
– Не о чем мне с вами разговаривать, – надулся дед.
– Пойдем, пойдем, – похлопал его по плечу Хаймович. – Давай познакомимся для начала. Меня зовут Моисей Хаймович, а как тебя?
– Лев, сын Николая, – буркнул дед. Хаймович поперхнулся.
– Это что же выходит, Лев Николаевич? А что? Похож, – усмехнулся Хаймович чему-то, известному только ему.

* * *

– Рисуй давай! – скомандовал Лис.
– И как ты себе это представляешь? – спросил Джокер с явной издевкой. Создавшееся положение его явно забавляло. А бесстрастное до этого лицо просто лучилось радостью.
– Ну, – почесал репу Лис, – пальцем на полу изображай.
– Не дотянусь, однако, – ответил Джокер, взглядом намекая на впившегося в него, как клещ, Руслана.
– Я тебя сейчас отпущу, только без глупостей, – сказал Руслан. – Лис, двери подопри!
Николай вернулся к дверям, поудобней перехватив длинный тесак двумя руками. Освобожденный Джокер небрежным движением смахнул кровь с шеи и принялся окровавленным пальцем водить по полу.
– Ну вот, смотрите. Это мой дом, пропускаете четыре перекрестка, в эту сторону. На пятом второй дом с этой стороны. Считать-то умеете, дикари?
– Умеем, – кивнул Лис.
– Не твоя забота! – прошипел Руслан.
– Грубишь, салага, а? – Джокер презрительно глянул на Руслана. – Раз такой грамотный, искал бы по названиям. Ну что, все понятно? Запомнили?
Николай кивнул.
– Если вопросов больше нет, не буду вас больше задерживать.
Джокер стоял, непринужденно улыбаясь. Тонкие губы совсем растянуло усмешкой. Вот только глаза смотрели без улыбки. Словно прицеливаясь. Николай выжидающе смотрел на Руслана. Что теперь? Руслан задумался. И действительно, а что теперь? Убивать Джокера или… Он лихорадочно соображал, чуя подвох. Но в чем он?
– В общем, так! Если ты нас обманул, мы вернемся! – с угрозой сказал Руслан. – И можешь мне поверить, говорить будем иначе!
– Хорошо. На обратном пути ключи мне занесите. Вам они всё равно не нужны будут, а мне пригодятся.
Руслан кивнул Николаю головой, мол, давай. Тот подошел к окну и, зажав зубами тесак, ухватился за веревку и пропал из виду. Рус, осторожно пятясь задом и не спуская глаз с Джокера, добрался до окна и последовал за другом. Коснувшись ногами земли, он посмотрел наверх. В освещенном окне торчала бритая голова.
– Летите, голуби, летите!
Руслан, чувствуя неладное, сплюнул, освобождаясь от порчи.
– Бежим! – шепнул Лис.
И они растворились в ночной темноте. И уже не слышали и не знали, что произошло потом. Джокер закрыл за ними тяжелое, разбухшее от дождя окно и крикнул:
– Эй! Пацан!
На крик в комнату зашел мальчишка лет четырнадцати.
– Значит, так, Шкет, как светать будет, разбудишь Жирного и его команду. А сейчас позови ко мне Дюбеля и Хлыста.
Мальчишка, внимательно разглядывающий Джокера, сказал:
– Хозяин, у тебя кровь на шее?
– Ерунда, – отмахнулся он, – брился.

* * *

– Ябеда, и ты с ними? – удивился Лев, сын Николаев, усмотрев за костром знакомца, и облегченно вздохнул.
Ябеда, не отвлекаясь от миски, чавкал рыбой. Хаймович покачал головой.
– Надо же, кости не выбирает и не давится!..
– Да ему хоть что дай, сгрызет, – отмахнулся дед, – это приживалка извечная. А не дашь, соплями изойдет. Обидели его!
– Обидели, – подтвердил Ябеда, – хорошую рыбу себе забрали, плохую мне.
– Тьфу на тебя! – психанул Косой. – Этому парню хрен угодишь!
– Да если б не его бзик со жратвой, безобидный парень. Его не то что люди, звери не трогают. А это кое-что да значит, – Лев Николаевич многозначительно поднял указательный палец к небу.
– Присаживайся, Лева, – Хаймович замялся. – Можно я тебя так называть буду?
– Да называй хоть горшком, только в печь не сади. Ровесник, поди?
Хаймович кивнул, протягивая миску с ухой, которую подала Роза.
– Попробуй ухи, Лева, и прости, что так получилось… Дед Лева слегка надулся, видать вспомнил, что уха из его рыбки варена. Но, поколебавшись, взял и хлебнул прямо из миски. От протянутой ложки отказался:
– Без надобности она, чего ею воду гонять?
Пока Николаевич мелкими глотками пил наваристый бульон, Хаймович, видимо чем-то озадаченный, крутился вокруг. И так обойдет деда и эдак, и на суму его тощую, из шкуры пошитую, посмотрит, и на форму потертую. Вроде и незаметно старался, да, видать, больно нервничал, так что дед Лева это засек и, протягивая опустевшую посуду Розе, сказал:
– Хороша уха, хозяюшка. Спасибо. – И обернулся к Хаймовичу: – Милейший, ты на мне дыру протрешь. Чего глядишь?
Хаймович ничуть не смутился.
– Да вот смотрю, где ты такой одеждой разжился?
– А тебе зачем? Сам вроде не голый ходишь?
– Я к тому, что все в вашей деревне так ходят?
– В моей деревне одна изба, – усмехнулся Николаевич. – Изгой я. Один живу. А вы, стало быть, той же масти. Откуда путь держите?
– Издалека.
– Вот то-то и оно. Сами беглые. И за что вас погнали?
– Врагов много.
– Да вас тоже немало…
Дед стал загибать пальцы, пересчитывая нас, но сбился.
– А тебя за что выгнали? – поинтересовался Косой.
– Да за то же, за что и его, – хитро улыбнулся Николаевич, посматривая на меня.
– Меня никто не выгонял, – запротестовал я.
– А кто любит в медведя оборачиваться? А? Старика не обманешь, – подмигнул дед.
– Как это ты увидел? – удивился я, вглядываясь в деда. Ничего особенного. Человек как человек.
– Потому как сам такой. Грешен. Не мог себе в удовольствии отказать – по деревьям полазить. Да и зверье тебя в лесу уважает. Только грех это, вот из деревни и погнали.
– Странная у вас деревня, – вставил Хаймович, почесывая небритый подбородок.
– Да как сказать… – насупился Лев, сын Николаев. – Привычные мы к нашим порядкам, и к зверям привычные. А вот чему другому новому – не особо рады. Два дня назад сороконожку увидел. Здоровущая! Во! – Дед развел руки метра на полтора. – Может, и не заметил бы, так на нее волк бросился. Куснул ее – только ошметки полетели. Да сам как завоет страшно, заскулит. Сначала закрутился на месте, потом валяться начал да лапами морду тереть. Повалялся немного в траве, да и сдох. Подошел я глянуть. Так у волка вся пасть облезла, да на шкуре отметины, будто опалило чем.

* * *

Друзья рысцой преодолели метров триста, затем перешли на шаг.
– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спросил Лис.
– Да. Слишком легко он сдался. Либо старика там нет, либо ключи не те, либо там засада. В любом случае он нас обманул, и проверить нельзя никак, – Руслан вздохнул.
– Давай в какую-нибудь хату свернем да заночуем. Не нравится мне все это…
В темноте что-то шуршало и пищало. Разнообразные звуки раздавались то тут, то там. Город жил своей ночной жизнью, и на охоту вышли те, кто днем спит. Раздался душераздирающий визг и резко оборвался. Николай вздрогнул.
– Ты слышал?
– Не глухой. Но до утра ждать нельзя. Джокер тоже подумает, что мы пойдем утром. И если засады нет сейчас, то утром она будет обязательно.
– А если сейчас наткнемся на какую-нибудь тварь. Съест она нас запросто. Не видно же ни зги?
– Ты чего боишься, с таким-то ножиком? – спросил Рус, указывая на длинный тесак.
– Ага! Тебе тоже понравился? Блестит, как зеркало. Наш Гриня такие ковать не умеет.
– Да неудобный же он! Ни шкуру снять, ни мясо разделать.
– Зато махать им можно, как топором, хрен кто подойдет.
– Вот и маши им перед собой, и двигаемся вперед. Вон, кажется, и первый перекресток.
– Рус, я понимаю, что это грех, но давай решим этот вопрос иначе?
Рус на секунду задумался.
– Давай. А вещи?
– Вещи ты понесешь. Мне, как лису, их не унести, – заюлил Коля.
– Вот уж дудки, нашел ишака.
– Я перекидываюсь, а ты тащи. И смотри не отставай.
Николай приуныл, тащить кучу вещей ему не улыбалось.
– Может, все-таки так добежим?
– Бежим-бежим. Трусишка.
– Нашел труса! Да я ядовитых сороконожек голыми руками ловил! Помнишь, что Джокер сказал?
– Он сказал: «Дуракам везет!»
– Сам ты!..
– Под ноги смотри, не отвлекайся! Бежим!

* * *

Мы уже легли спать, а я всё еще слышал неспешное бормотание наших стариков.
Хаймович с Николаевичем сидели у костра и вели беседу. После того как Хаймович налил дяде Леве за знакомство, того развезло не хуже Шустрого. И он выдавал на гора всё, о чем у него не спрашивали. Местами, правда, пытался темнить и отвечать уклончиво, но скорее потому, что сам толком не знал ответа, а признаться гордость не позволяла. Самое главное мы у него узнали. Как и предполагал Хаймович, одеждой дед разжился именно на объекте. И не в казарме, где если что и было, то давно сгнило, а в других загадочных помещениях. Дед пугал нас разными опасностями, судя по всему, как реальными, так и несуществующими.
Но раз он их преодолел, значит, и мы осилим. Тем более что по поводу опасностей у меня было свое мнение. Не думаю, что они сильно отличаются от тех, с какими мы столкнулись в подземных лабораториях.
Впрочем, гадать я не стал. Утро вечера мудренее.
Рассказал он еще много чего интересного. Перекидываться и превращаться в разных зверей, оказывается, они могут все поголовно. Только на эту возможность наложено табу. Почему, непонятно? Те, кто табу нарушает, изгоняются из общины навсегда, и в другую общину жить их тоже не принимают. Вот некоторые изгои и живут в одиночестве, другие сбиваются в стаи, как встреченные нами собаки. И не собаки то вовсе, а ворлоки, как именуют их в народе. Опасней их зверей в лесу нет, потому как мстят они людям за свое изгнание. Об этом я, впрочем, и так уже знал от «своей» стаи.
Была еще одна неожиданность. Углядев на тесаке дедовское клеймо «МХ» – Моисей Хаймович, наш новый знакомец перевел его на свой лад. И поинтересовался, откуда Хаймович взял нож легендарного Мухи. Тут Хаймович и поперхнулся, видать косточка от рыбы не туда попала. Тут и закрутилось! Я думал, они подерутся. Хаймович сроду так не орал, с пеной у рта доказывая, что это он сам ковал, а с Мухой был знаком с пеленок.
Дед Лева обзывал его вруном и ворюгой. У одного нож украл, у другого рыбу, понимаете ли! Муху здесь уже давно никто не видел, лет триста как не видел! «Ого!» – подумали мы. А таких врунов и обманщиков, как Хаймович, лет пятьсот точно никто не видел! И если он действительно свой человек, пусть перекинется хоть волком, хоть сусликом в доказательство! На что Хаймович резонно заметил, что превращение ничего не доказывает. А вот то, что он этого сделать не может, как раз и доказывает, что он и есть человек, поскольку раньше люди такой способности не имели. А также Хаймович продемонстрировал все наши тесаки с клеймами, уверяя, что такого количества ножей у Мухи не было и быть не могло, а подарил он ему как-то один.
В общем, кое-как примирившись, старики скрепили свой мир парой глотков из фляжки, и ссора сама собой устаканилась. Помирившись, деды принялись обсуждать разные вещи, нам не интересные. Первым раззевался Косой и ушел спать, за ним потянулись все остальные. Под мерное бормотание я уснул. Сон навалился разом, придавив меня тяжелой медвежьей лапой.
Снились мне люди. Много людей. Множество людей толпилось перед железными воротами, перед бетонным забором, украшенным колючкой. Такие разношерстные, разномастные. Но было в них нечто общее – горе. Люди потерянные, обезумевшие от горя, со стертыми лицами. Они просили, умоляли и требовали. Они просто хотели жить и выжить. Любыми путями и способами выжить.
Но были и другие – в зеленом камуфляже, защитники ворот и забора. Они стояли на вышках. Бледные осунувшиеся лица, понимающие весь трагизм ситуации. Потерявшие не меньше, чем те, перед оградой. Сочувствующие и сопереживающие. Но у них был приказ не пускать.
Вот полетели первые камни через забор. Из бесконечной вереницы машин, скрывающейся за горизонтом, вы ехало несколько автомобилей, и один из них пошел на таран.
Ворота дрогнули, но выстояли. Морда автомобиля смялась в гармошку. Он разъяренно зашипел, исходя паром, и откатился назад, готовясь к новой атаке. Он считал себя правым и не знал, что у тех, у других, был приказ стрелять. Затрещали автоматы.
Крики ужаса заглушали автоматную стрельбу. На смену расстрелянному автомобилю к воротам рванули другие. И они снесли ворота, и те распахнулись. И тогда обезумевшая толпа хлынула бесконечным потоком внутрь, ее ничто не могло остановить. Люди падали, скошенные очередями. На смену им шли другие, наступая на упавших. По еще живым агонизирующим телам топтались вновь прибывшие, чтобы тоже упасть и разделить участь своих предшественников.
До людей в камуфляже добрались. Патронов не хватало. Кто-то не успел перезарядиться, у кого-то заклинило. С перекошенными лицами они дергали бесполезное оружие, но руки уже тянулись к ним. Руки тянули, били и рвали.
Под напором толпы охранники падали и под ногами нападавших превращались в мешки с камуфляжными размывами пятен. Только теперь на них расползались пятна крови. Защитников объекта уничтожили в считаные минуты. Но, когда толпа перешла невидимую границу, сработала автоматика, и в бой вступила последняя линия обороны.
До сих пор скрытые от людских глаз, упрятанные в вышках и стенах зданий, как грибы, повылазили оружейные стволы и тяжело загрохотали, сея смерть и панику. Автоматика не знала жалости. Стальные шмели рассерженно гудели, разрывая человеческие тела, пробивали насквозь, вырывая куски плоти, впивались в следующие, стоящие у них на пути. И продолжали свой полет, врезаясь в стены домов, брызгая бетонной крошкой и кирпичом.
Полегли все. Все, что были на территории объекта. Небольшая группа людей, не успевших попасть в эту мясорубку, развернулась назад. Они убежали в лес. Что с ними стало? Съели ли их дикие звери? Погибли ли они от незримой болезни войны? А может, основали свои деревни и поселения. Не знаю. Но ни один больше никогда не вернулся к объекту № 7844.
Несколько человек в форме все-таки выжили. То ли на КП они прятались, то ли в бункере каком. Их было мало. Шесть или семь. Двое побежали на закрытую площадку, что примыкала к лесу, и потянули маскировочную сеть с зеленой неопознанной махины. Когда сеть сползла на землю, я узнал в открывшемся аппарате вертолет. Трое запрыгнули в него. Винт раскрутился, прижимая к земле траву. Ближайшие сосны в лесу закачались, размахивая ветвями. Вертолет неспешно поднялся и, медленно набирая обороты, пропал за горизонтом. Оставшиеся четверо вели себя странно. Они потерянно и бессмысленно бродили между тел. Старший из них, в годах, потянул фуражку с головы, утер пот, окинул взглядом территорию части и, достав из кобуры пистолет, приставил к виску. Щелк.
Остались трое. Трое потерянных, поникших людей в зеленой форме.

* * *

– Хоть глаз выткни. Ну и темень! Рус, мы домом не ошиблись?
– Нет. Да и дверь железная с замком. Скорее всего, здесь.
– А вдруг такого ключа на связке нет?
– Коля, зажги огонь быстренько.
– Щас, только дров нарублю!
– А свечку у Джокера кто спер?
– Глазастый! У него много, вот и позаимствовал.
– Давай зажигай!
Лис опустился на колени и немного повозился, чиркая, постукивая и ругая сырость.
– Сухое фиг найдешь, мокрицам только хорошо живется в этой сырости.
Наконец огонек блеснул в темноте, и дрожащее пламя свечи осветило дверь с бурой шкурой ржавчины.
– Так оно быстрее будет…
Руслан перебирал ключи, поглядывая на скважину большого амбарного замка. Из-за двери донесся голос. Мягкий баритон с хрипотцой.
– Молодые люди, вы, надеюсь, не с целью ограбления ко мне ломитесь? – произнес баритон, усмехаясь.
Руслан замер от неожиданности. Аж мурашки по спине пробежали. Неужели?
– Тихо, отец, это свои на помощь пришли. Голос откашлялся:
– Свои в такое время дома сидят. Только чужие по подвалам лазают. Откуда вы, парни?
– Из леса вестимо.
Незнакомец тихо рассмеялся. Его голос эхом отозвался в подвале.
– Отец, видно, рубит, а я отвожу..
– Чего рубит?
– Да это я так, фигурально выражаясь. Из леса, стало быть? А старостой у вас кто?
– Михаил, Александров сын.
– Не помню такого. А как вы здесь оказались? Руслан наконец-то подобрал ключ. Замок тихо щелкнул. Рус откинул дужку и потянул дверь на себя. Дверь нехотя и со скрипом поддалась. Тяжелый сырой дух подвала с запахом плесени и нечистот обдал друзей. За дверями стоял неимоверно худой мужчина в годах, но совсем не старый, как они ожидали увидеть. Руслан с Лисом посторонились, освобождая проход.
– Выходи, отец. Ты свободен.
– Ну, здравствуйте, дети мои!
Незнакомец вышел, широко и ясно улыбаясь. Совсем не старый, удивленно подумал Руслан. Волосы цвета воронова крыла, лишь легкая седина на висках. Черные глаза незнакомца смотрели чуть удивленно и пристально, пытаясь разглядеть в темноте своих спасителей.
– Скажи, отец, ты действительно ОН? – спросил, робея, Руслан. От волнения у него внезапно пересохло во рту.
– Ну не она, это точно, – усмехнулся незнакомец, – а вы кого, собственно, ожидали тут найти?
– Отца-основателя. Кого же еще? – фыркнул Лис, чувствуя себя обманутым.
– Отцом я был не раз, и основателем быть приходилось, – уклончиво ответил незнакомец. – Спасибо вам, конечно, ребята, выручили. Но у меня есть неотложное дело, и, если вы не против, я потороплюсь, а на ваши вопросы отвечу по дороге.
– Иди, – пожал плечами Лис. Провожать неизвестно кого неизвестно куда и неизвестно зачем ему было скучно.
– Постой, отец, – Руслан потащил из-за пазухи пакет с книжицей, – ответь только на один вопрос. Это твое?
Незнакомец развернул пакет и без церемоний стал листать тетрадку, вглядываясь в строчки.
– Надо же, в каком виде она к вам попала. О! Тут, вижу, есть страницы, которые я еще не писал. Занятно! Ну что я могу сказать? Тетрадь, несомненно, моя. А где вы ее взяли?
– У старосты, – буркнул Лис. – Так, значит, ты писал, что Лис и Руслан спасли тебя?
– Нет. Но думаю, напишу попозже. Только сейчас я тороплюсь. Вы идете со мной?
– Идем! – ответил за двоих Руслан.

* * *

– Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, – донеслось снаружи.
«Да что же это такое? – возмутился, я. – Они что, старые, совсем сбрендили?»
Однако, высунув заспанную морду наружу, я убедился, что да, красит. В смысле, утро наступило. Розовый рассвет залил небеса. Господи! Прожил половину жизни, а сроду такой красоты не видел. Таких цветов! Небо я раньше знал всякое. Серое, серо-свинцовое, серо-зеленое, серо-желтое летом и серо-бардовое при песчаной буре. Ну были еще оттенки черноты ночью. Но, чтоб вот так переливалось, отродясь не видел. Второй день как солнце увидел. Второе утро встречаю как сказку. И, кажется, это теперь будет моим любимым занятием – любоваться рассветом и закатом. Красота!
Хаймович мурлычет какую-то песню с видом кота, стырившего кусок мяса. Вид свежий, как будто не он всю ночь у костра языком чесал. А вот Николаевич, видать, с похмелья мается. Глаза, как у совы днем, смотрит, а не фига не понимает. Луиза, скромно отвернувшись, кормит малыша грудью. Шустрый пожитки собирает. Роза вчерашнюю уху греет. Получается, что мы с Косым самые засони. А Ябеда где? Не видать, наверное, по нужде ушел. Надо бы и мне.
Отметившись в дальних кустах, попугав с утра комаров голым задом, я вернулся. Ополоснул лицо в прозрачной холодной воде озера. Странно, но вода показалась теплее, чем вчера. У костра уже все собрались. Косой задумчиво хлебал из миски без ложки, на дедовский манер, как чай пил. И действительно, зачем тут ложка? Хаймович, отложив свою миску, как-то внутренне подтянулся и начал по-деловому:
– Ну что, друзья, Лев Николаевич согласился довести нас до места. Так что следующую ночь мы проведем, я думаю, в комфорте, поскольку уже сегодня достигнем цели нашего путешествия. Если б я был герой гражданской войны, то пригладил бы сейчас усы и скомандовал: «По коням!» – Хаймович довольно рассмеялся.
Странно, но никто, кроме самого Хаймовича, особой радости не испытывал, только Роза бледно улыбнулась. Хотя вру. Она здорово подрумянилась на солнце за два дня и стала еще аппетитнее. Я быстренько перевел мысли на другую тему, пока желание не захлестнуло меня целиком и, плюнув на окружающих, я не потащил Розу в ближайший подлесок.
Но, видимо, что-то такое во мне проявилось, Роза спрятала глаза и отвернулась. А я почувствовал, как кончики моих ушей загорелись. Как будто кто спичку поднес. Мы засуетились, поднимаясь. Когда рюкзаки были уже на плечах, обнаружилось, что не хватает Ябеды.
– Искать будем? – спросил Федор у Хаймовича. Не сказать что он озаботился здоровьем Ябеды, но иметь громоотвод, выручающий в беде, всегда неплохо.
– Да шо ему будет! – махнул рукой дед Лева. – Жрать захочет, сам нас найдет. Пошли, что ли?
Всклоченная борода деда Левы уже приобрела причесанный вид и, как стрелка компаса, указывала нам на ту сторону озера.

* * *

Быстрый темп, в котором начали двигаться друзья, едва поспевая за отцом-основателем, замедлился, и вскоре они перешли на шаг.
– Да уж. Крысиная диета дает о себе знать. Сил не хватает.
– Джокер тебя что, крысами кормил? – с любопытством спросил Николай.
– Нет. Он меня кормил обещаниями долгой и мучительной смерти. А кормился я тем, что в подвале поймаю.
Руслан покачал головой: вот же урод! Зря он его в живых оставил. Лис запустил руку в свою суму и протянул их провожатому кусок вареного мяса.
– Спасибо.
Мясо перекочевало в руку незнакомца. И тот стал, понемногу отщипывая, отправлять его в рот.
– Скажи, отец, как тебя звать? В деревне тебя помнят под странным именем Муха.
Муха улыбнулся, переводя дух.
– А Муха и есть. Хотя в деревнях меня еще знают как Гончара, Кузнеца, Ткача. Это не имена, конечно. У меня есть и человеческое имя, но я его уже сам подзабывать начал.
– А Мухой-то за что прозвали? Неужели ты того, летать умеешь?
– Немного. Только низенько-низенько. Шучу. Это долгая история.
Меж тем небосклон за макушками домов серел. Наступало утро. С неба опять начал сеять дождь, прекратившийся ночью. Куртки друзей совершенно раскисли, и от них ощутимо несло мокрой шерстью, а точнее, псиной. Муха же в короткой кожаной куртке по пояс и синих штанах из грубой ткани бежал налегке. Не было у него никакой поклажи, ни лука с тугим колчаном стрел, ни ножа у пояса. Вообще ничего. Николай заметил эту несправедливость и протянул ему свой трофей. Муха подарок принял и покрутил в руках.
– Сам ковал?
– Это он у Джокера спер.
– Так как, ребята, вы меня нашли?
– Джокер рассказал. Правда, после того как я у него между ног этии тесаком пошерудил, – гордо заявил Коля.
– А вообще как?
– Ну сначала через туман прошли, потом вот… – замялся Коля.
– Потом я прочитал книжицу и узнал, что тебя выручать надо.
– Туман, говоришь?
Муха насупился, и морщины, пролегшие на лице, показали, что не так уж он молод, как кажется.
– Ну да, туман. В нем еще много всякого странного и чудного.
Муха покачал головой.
– Чудно то, что вы из него выйти смогли. Не туман это. Это гной времени. После Великой войны город закуклился, и река времени потекла по другой ветке реальности. Город же остался язвой на теле земли. По краям язвы время отмирает, исходит гноем, в котором перемешаны прошлое, настоящее и будущее. Плохо то, что язва увеличивается и своим существованием грозит новой реальности. Той, в которой вы жили.
Николай открыл рот.
– Рус, ты что-нибудь понял? Вот надо же, вроде по-русски говорит, а не понять ни фига.
– Он говорит, что миру опасность грозит. Нашему миру. И беда от города идет. Понял?
– Ага. Оно всегда так и было. Что городскому хорошо, то деревенскому смерть.
– Да можно и так сказать, – улыбнулся Муха, – вот я и пришел сюда это исправить.
– А Джокер-то за что тебя так?
– Джокеру нужны способности, какие у нас с вами есть, а у него нет.
– Это какие способности?
– Трансформироваться в животных.
– Да ну?
– Он знает, что есть средство. Вернее, догадывается. Только вот помогать ему из человеческого урода превратиться в чудовище я отказался.
– И правильно! Хватит нам Руслана. Он знаешь в кого может? Никто такого зверя в жизни не видел!
Муха на мгновение сосредоточенно оглядел Руслана.
– Ну и болтун ты, Лис! – недовольно вырвалось у Руслана.
– И действительно, – Муха прищурил один глаз, – никогда не думал, что есть такая разновидность рапторов. Костяные наросты и шипы характерны для травоядных ящеров. А тут явно хищник!
– Как это ты разглядел, отец?
– Поживешь подольше, тоже научишься в людях разбираться.

* * *

…ным образом мой институт оказался причастен к существующей проблеме. Из-за возникшей аномалии началось выкачивание энергии из прошлого и будущего. Нет, пожалуй, не так. Из разности потенциалов разновременных линий развития. Чем больше проходило времени после войны, тем больше энергии она получала. Уж не знаю, каким образом. Из того, что мне пояснили, я понял примерно столько же, сколько понял из моих пояснений житель леса. Но именно институт и закрытый объект за городом, связанные между собой вполне реальной связью, и давали эту энергию. Моей задачей было… Простите меня. Столько людей погибло… 

* * *

Птицы. Это оказались птицы. Важные, с длинными шеями, они скользили по водной глади, словно любовались своим отражением, выпендривались друг перед другом. Лебеди, назвал их Хаймович. Еще одна птица с длинным клювом высунулась из камышей, узрела нас и поднялась в воздух, нелепо перебирая длинными тонкими ногами. Цапля, опознал старый.
Придавив очередную стаю комаров на шее, Хаймович вздохнул:
– Эх, лето красное, любил бы я тебя, когда б не комары да мухи.
Полян не было, мы шли не через лес, а вдоль берега. И, кажется, собрали на себя всех кровопивцев в округе. К тому же солнце палило непрестанно. К полудню мы уже обогнули озеро. Я вздрогнул, увидев в отдалении знакомый бетонный забор. Из-за забора выглядывали облезлые дырявые крыши казарм.
– Ворота с другой стороны, – сказал я Хаймовичу. – И это… давайте сначала на территорию пойду я один.
Хаймович посмотрел на меня и ничего не сказал, только кивнул. Зато дед Лева оживился:
– Ты там был уже? А?
– Давно. Скажи, Николаич, пулеметы еще работают?
– Какие такие пулеметы?
– Ладно. Сейчас выясним.
Обойдя забор, мы увидели длинную вереницу машин на грунтовой дороге. Они стояли все там же и так же, как я увидел во сне. Только были они грязные, блеклые, неопределенной расцветки и какие-то приземистые, словно пустили корни. Все они лежали на брюхе. Колеса давно сдулись и вошли в землю, вдобавок ко всему их занесло листвой. Деревца и кустарники прижились на дороге, прикрыв собой автомобили, да и дорога угадывалась только по незначительной возвышенности. Мятая железная колымага, дырявая, как сито, от пулевых отверстий, тоже оказалась на месте, метрах в десяти от входа.
Ворот только не было. Навесы сгнили и сломались. А сами ворота, видать, были похоронены под слоем листьев и травы.
– Вот я вас и довел, как обещал, пришло время раскланяться.
Дед Лева на полном серьезе слегка согнулся в поклоне Хаймовичу.
– Это… – замялся он, – патроны верните, у меня их негусто.
– Держи! – Федор протянул ему патроны на ладони.
– Бывай, старый! Не обижайся, если что не так!
– И вам того же.
– Что же ты, Николаевич? Обещал же показать, где одежку нашел, – напомнил Хаймович.
– Да не припомню я уже, давно это было. Да и некогда мне, дела, – засуетился дед Лева.
Судя по осоловелому виду, дело у деда было одно – он торопился впасть в спячку. А может, знал старый, несмотря на уверения, о каких-то ловушках? И поэтому торопился исчезнуть? Да и черт с ним, без него разберемся. Получив назад свои патроны, дед быстро зашагал в обратном направлении и скрылся за поворотом.
Пока наши расположились на привал, скинув с плеч рюкзаки, я подошел ко входу и, не заходя внутрь, стал проверять территорию на наличие опасности. Что-то там было. И не тупая смерть, ржавыми стволами упершаяся в небо. Стволы эти я видел и отсюда. Их способность стрелять была под большим вопросом. Сильно вид у них был неказистый.
А вот нечто живое было. Теплый комок довольно больших размеров располагался прямо передо мной в двухэтажном здании штаба. Я сразу грешным делом вспомнил про трех солдат, оставшихся в живых после тех событий. Но тут же сам себя одернул. Не могли они прожить столько лет. Не могли. Куда им до Мухи и того же Хаймовича. Хотя кто его знает…
Казарм было четыре – две слева от входа, две параллельно им справа. Посередине прямая дорога до штаба. С другой стороны штаба находился выход на вертолетную площадку.
Я вглядывался до боли в глазах в дорогу между казармами. Именно здесь полегла куча народа. По идее, тут должно быть полно костей. Но, как я ни смотрел, не увидел ни одной белеющей на солнце косточки. Может, это все мои фантазии и не было ничего этого?
Если б не вереница машин на дороге, не автомобиль со смятой мордой, не щербатые от пуль стены казарм, я мог бы усомниться. Однако нет, было. Я всегда доверял снам, и они ни разу меня не обманывали. Было. Было это месиво тел. Только, видать, те солдаты их убрали, похоронили по-человечески. Я представил, какая у них была работенка, и покачал головой.
Такое количество народа за один день не похоронишь. Сколько ям копать? Сколько носить? На третий-четвертый день трупы вздулись под солнцем. Зеленые навозные мухи кружили миллионами, от запаха их тошнило. В марлевых повязках, смоченных спиртом, они таскали посиневшие раздутые тела. Жуть! Такое врагу не пожелаешь.
Вообразив это в уме, я вдруг поверил, что так и было. Им, людям в форме, это нужно было сделать, чтоб хоть как-то искупить свою вину.
Так, я отвлекся. И кто там у нас в штабе хозяйничает? Этот кто-то, судя по всему, просто сидел и ни о чем не думал. Он видел нас в окно второго этажа. Никаких эмоций. Зверь, что ли? Может, медведь берлогу тут себе устроил? Да нет. У зверей хоть нет ясных мыслей, но у них очень четкий эмоциональный фон. Если он доволен, то доволен, если зол, так зол, если голоден, то зол и голоден. Я пожал плечами. Непонятно. Знаю я одного человека с начисто стертым эмоциональным фоном, но он остался где-то в лесу. Я обернулся к своим:
– Вы тут побудьте. Вроде всё нормально, но пойду, проверю.
– Осторожней там, Максим! – крикнула Роза.
Я кивнул, разворачиваясь ко входу. Ну здравствуй, объект № 7844!

* * *

– Ну вот, друзья мои, мы и пришли, – сказал Муха, когда они подошли к дому с высоким крыльцом. Дом был не маленький. За его крышу зацепилась сердитая туча и так и осталась висеть, обильно поливая всё вокруг крупными дождевыми каплями. Уже рассвело, но из-за сильной облачности ночь перешла в сумерки. А сумерки перейдут в ночь. Дня не будет, определил Руслан. Николай было рванул вперед, стараясь заскочить в дом, но Муха жестом его остановил:
– Куда? Поперек батьки в пекло?
Муха нагнулся и, подобрав с земли неопознанный ржавый кусок чего-то металлического, неспешно подошел ко входу. Осторожно заглянув внутрь, он принюхался. Два полуразложившихся трупа в глубине коридора его ничуть не удивили. Выждав еще какое-то время, он закинул ржавый уголок внутрь. В коридоре полыхнуло, словно молния вдарила.
Николай прикрыл рукой глаза.
– Матерь Божья! Неужто правда пекло?
– Работает, зараза!
Муха, неизвестно почему, повеселел и нагнулся, разуваясь.
– В общем, так. Вам со мной нельзя. После того как я… Словом, тут скоро всё изменится. Все последствия я предугадать не могу, но, возможно, города скоро не будет. Совсем не будет. Изменения произойдут не мгновенно, но вам нужно постараться уйти. Помните, где меня нашли? По той улице, что образует перекресток, идите прямо, пока не упретесь в реку. У реки повернете направо. Дальше идите вдоль реки, до оврага с облепихой. В овраге увидите мост. Как на ту сторону переберетесь, окажетесь в лесу. Дома, одним словом.
Муха, сняв носки, засунул их аккуратно в ботинки, связал ботинки между собой шнурками и повесил через плечо. Длинный тесак протянул назад Лису.
– Поспешите, ребята. Даст Бог, встретимся!
– А как же?.. – начал Руслан.
Но Муха уже отвернулся и, примерившись к стене дома, мягко прилип к ней сначала одной ладонью, затем другой и, ступив голыми ногами на стену, быстро пополз вверх.
Лис стоял, открыв рот, наблюдая, как тот удаляется от них, на глазах превращаясь в черную точку.
– Это тебе не кур воровать! – хлопнул его по плечу Руслан.
– Слушай, я тут подумал. Так что, он тоже изгой получается? – запинаясь, спросил Николай.
– А вот и не угадал! Человеческое обличье-то он не сменил!

* * *

Казарма слева оказалась не казармой вовсе. По крайней мере люди здесь не жили.
Здание было битком набито разными машинами. Вид у них был приличней, чем у тех, что на улице. Недаром под крышей стоят. Вот только крыша местами прогнила. Через круглые дыры солнце освещало заросшие паутиной агрегаты. В общем, ничего интересного. Я чихнул и вышел. Меня беспокоило странное существо в штабе, и я специально обходил всё подряд, ожидая его реакции. Ничего.
Поначалу он двинул в сторону, и я подумал, что вот сейчас он выскочит из дома, размахивая автоматом, весь такой седой, морщинистый, с бородой до земли и закричит: «Поднимите мне веки!» Помню, читал мне такую сказку Хаймович. Но ничего подобного не случилось. Мутный образ застрял где-то на лестнице между первым и вторым этажом. Ну и хрен с тобой! Пока все не осмотрю, в штаб не полезу. Нехорошо оставлять неизведанное у себя за спиной.
Пулеметы на улице в мою сторону и стволом не повели, заржавели они давно и навечно, как я и предполагал. Несмотря на то что я старался не торопиться, здания обошел все. В них уже полазили – и давно, и сравнительно недавно. Неизведанное всегда манит.
Если б не аккуратная обстановка у Хаймовича, не чистота и порядок в лабораториях подземелья, я бы, наверное, и не знал, что такое порядок. Но здесь когда-то все перевернули вверх дном. Неизвестно, что искали, может, просто из чистого любопытства. Потом приходили не раз и тупо, лениво перекидывали вещи с места на место. Деревянный щит на стене весь истыкан, стрелы, не иначе, решил я, рассматривая треугольные раны. Может, тут и наши с Хаймовичем наконечники поработали. Да и в машинах кое-где отметины. Взрослые вряд ли такой ерундой маяться будут, пацаны приходят пострелять да поиграть. Попробовать железную шкуру каленой стрелой. Ну-ну.
Второе здание было приспособлено под мастерскую. Станки, станки. Какие-то аппараты. Здесь даже кузня была. Я обрадовался, аж руки зачесались. Вот только инструмент поперли, железки не найдешь. Но главное, наковальня на месте, и горно есть. То-то Хаймович обрадуется. Отдельный вход в этом здании был закрыт. Маленькое окошко над дверью забрано решеткой. А сами двери такие, что тараном не возьмешь. Немало интересного и нетронутого должно там остаться. Уже хорошо, что не всё тут растащили. И на нашу долю кое-что осталось.
В третьем строении находилась собственно казарма. Человек пятьдесят тут проживали, посчитал я койки. На ржавых ветхих кроватях догнивали матрасы. Но, как я ни приглядывался, зеленый камуфляж нигде не завалялся, а если и валялись какие тряпки, то непригодные совершенно. Так же как и сапоги. Странно. Где это дед Лева мог одеждой разжиться? Ох, темнит старик!
Четвертый дом, судя по количеству ложек, чашек и кастрюль, был когда-то столовой. Сомневаюсь, что тут что-то полезное найдется. Это мы на досуге обследуем. В столовой пахло крысами. Жалко, Душман не добрался с нами до этого райского уголка. Он нашел бы чем заняться.
Хватит тянуть, решил я. Пойду, выкину из штаба это существо, да надо вселяться. Наши мытарства уже порядком поднадоели всей компании. Тут крыша над головой и каменные стены. Маленький кусочек города, в котором я родился и вырос. Окна, правда, все побиты. Стекла живого нет. Ну это мы обустроимся.
Решительно выйдя из последнего здания, я прямиком двинулся в штаб. Железные двери, которые, наверное, и автомат не возьмет, тяжело и неохотно открылись. Стеклянный плафон над дверями был на удивление целым, полным давно усопшей мошкары. Под ее слоем вечным сном спала лампочка. Надо же, уцелел, отметил я про себя. Рванув двери, я заскочил внутрь, поводя автоматом перед собой. Здрасте-пожалуйста! Прямо от входа начиналась лестница на второй этаж. На ступеньках, прикорнув к перилам, сидел Ябеда с отрешенным лицом.
– Когда это ты, друг, успел нас обскакать?
Ябеда покосился на меня и ничего не ответил, сделав вид, что мы незнакомы.

* * *

«Тум-тум-тум-тум!» – тяжело забухало наверху. Звук исходил откуда-то с неба. Друзья от неожиданности присели.
– Мать моя женщина!
– Вот и я говорю… твою мать! Не нравится мне это! Там же Муха!
Руслан задрал голову. Но, что происходило на крыше, увидеть было невозможно.
А выстрелы все не смолкали. И когда они раздались откуда-то сбоку, Руслан сразу и не понял, отчего это Лис закрутился на месте и упал. Обернувшись, он увидел людей.
Один, два, три… десять человек вырулили из-за угла. Серые изможденные лица. Не кормит он их, что ли? Руслан отрешенно отметил, какие у них неживые лица. Совсем не такие, как у него, у Лиса, у Мухи. Одежда вся в грязи, видать торопились, бежали, не разбирая дороги. Впереди всех шел Джокер. Черный металлический предмет в его руках дернулся, стрекоча, и фонтанчики грязи брызнули у ног Руслана.
– Стоять! – крикнул он, довольно улыбаясь. – Дернешься, рядом с другом ляжешь! Понял?!
Руслан замер. Смотря холодно и спокойно, он искоса глянул на Лиса, согнутого в три погибели и лежащего лицом к земле. Сволочь! Какая же сволочь! Холодная ярость обжигала сердце. На крыше тем временем стихло.
– Говорил я ему, что зря он это сделал… – кивнул Джокер на тело и плюнул.
– Где старик, я тебя не спрашиваю, и так понятно. За что боролись, на то и напоролись. Он там лег. Вы тут гнить останетесь. Ключи где? Чучело!
Руслан якобы полез за ключами правой рукой, а левую незаметно отправил к поясу, нащупывая нож.
– За нож-то не хватайся, не поможет, – улыбнулся Джокер.
– Да что ты с ним возишься, хозяин? Замочить да обыскать! – тявкнул тот, что стоял ближе к Джокеру, со шрамом на пол-лица.
То ли ножом его так полоснули когда-то, то ли сытая морда от жира трескается, зло подумал Рус. В голове, как птица в силках, безнадежно и отчаянно билась мысль о спасении и выхода не находила.
– Поучи жену суп варить, Жирный, – отшил помощника Джокер. – А вдруг он их потерял или где бросил? Обыщи!
Джокер повел стволом, указывая на Руслана. Жирный, оправдывая свое прозвище, тяжело засопел, шаря по карманам и обстукивая со всех сторон неподвижно стоящего Руса. Снял с него колчан и, вытащив стрелы, бросил их под ноги, намеренно топча и ломая. Лук отлетел далеко в сторону. Поковырявшись в заплечной суме и не найдя ключей, Жирный вытряхнул ее, роняя мелкие предметы в грязь. Вещей было не много. Толстый кусок стекла – костер днем разжигать, точильный камень, кресало, немного вяленого мяса, пучок завядшей черемши и небольшой кожаный мешочек, туго завязанный тесемкой. Жирный потянулся было к нему.
– Не тронь! Хуже будет! – сказал Руслан.
– Ты смотри, без пяти минут покойник, а грозится? – ухмыльнулся Жирный и нагнулся за мешочком.
Руслан мелкими шагами незаметно переместился в сторону.
– Фу! Дрянь какая-то! – Жирный недовольно скривился, высыпая вонючий порошок из мешочка на землю и брезгливо отряхивая руки. – Нет у него ключей. И мозгов нет, нашел у кого ключи воровать, – расплылся в дурацкой улыбке Жирный. – Джокер, давай я из его черепа горшок сделаю?
– Не стоит, – сказал Руслан, сплевывая, – в тебе говна столько, что бочки не хватит.
Жирный рассмеялся.
– Забавный малый! Отдай мне его в жены?
– Жирный, ты пил вчера? – подозрительно уставился Джокер на помощника.
Еще двое помощников обошли Руслана сзади, сверля взглядами. Именно из-за него им поспать не дали. Остальные откровенно скучали чуть в сторонке, делая вид, что ловят каждое слово хозяина. На самом деле им было наплевать. Они и так знали, чем дело кончится.
– А-ха-ха! – зашелся Жирный смехом. И, тут же получив прикладом в лицо, упал на спину, разбрызгивая жидкую грязь.
– Идиот! Ничего нельзя доверить! Смотрите за ним! – кивнул Джокер на Руслана, а сам развернулся к лежащему на земле Николаю. Нагнувшись, он перевернул тело на спину.
Длинный тесак мгновенно поднялся от земли и уперся Джокеру в горло. Падая, Николай прикрыл его своим телом. Лицо Лиса было перекошено от боли и ненависти. Тесак ему было держать тяжело, и он взялся обеими руками.
– Дернешься, убью! Скажи своим людям, чтоб валили отсюда! Слышали все! Пошли вон! – крикнул он отчаянно.
Брови Джокера вопросительно поднялись. Лезвие упиралось в свежую рану. Джокер медлил, как бы взвешивая. Что Николай не шутит, было понятно. Но хватит ли у раненого сил исполнить свою угрозу? Люди Джокера оживились, утро перестало быть скучным.
За спиной послышался шорох и удивленные крики с примесью ужаса. Джокер пытался отклониться от меча, чтоб взглянуть на то, что творится сзади, но Лис надавил сильнее.
– Ну!
– Да пошел ты!.. – Губы его презрительно скривились, он отпрыгнул от Лиса в долю секунды. Но лицо его тут же вытянулось. Джокер с удивлением смотрел на клинок, торчащий из груди. Он взялся руками за холодное, обжигающее лезвие. Раздались выстрелы и крики. Душераздирающий рык разнесся по улице. Джокер развернулся всем телом на крик и успел увидеть, как нечто странное мечется между его людьми, сея ужас и смерть. А на хозяина никто и не смотрит. Руки перестали слушаться и не смогли вытащить меч.
Голова закружилась. Он упал на спину. Капли дождя шлифовали белое холодное лицо с синим отливом щетины и лужицами скапливались в остекленевших глазах, смотрящих в скучное серое небо.

* * *

– Мы знаем вас. Вы называете сами себя разумными. Но вы не разумны. 
Мы разумны. Мы не убиваем себе подобных. Мы не отравляем тот воздух, которым дышим, ту воду, которую пьем, ту землю, на которой живем. Мы часть этого мира и сознаем это. Мы не знаем вражды, мы делаем то, для чего рождены. Рабочий не становится солдатом, а солдат рабочим. Нам чужды распри и беспорядок. 
Мы не убиваем без нужды и не берем от природы больше, чем нам нужно. Вы убиваете всё и всех, и прежде всего себя. Вам нет места в этом мире. 
Называя себя вершиной мироздания, вы не вершина. Вы ошибка. Вы не можете контролировать свою популяцию, поэтому придумали войны. У вас нет врагов, кроме вас самих. Но вы враги всем. Вы враги миру. И мир избавился от вас… 

* * *

Муха сидел, поджав под себя ноги, длинные тонкие кисти рук покоились на острых коленях. Дыхание было еле заметно. Глаза закрыты. Если б не подрагивание длинных ресниц, можно было бы подумать, что он не живой. Он настроился на волну и слушал своего собеседника, делая мысленно заметки по поводу сказанного. Ему было что сказать в ответ, но он пришел не за этим. Ему просто нужно было пройти. Не мирясь и не воюя. Просто пройти по своему неотложному делу…

* * *

– Ничего не понимаю!
Хаймович почесал затылок. Эту фразу от него я слышал уже не раз, и руку в голову он запускал неоднократно. Я уже всерьез опасался за его шевелюру, как бы он лысину себе не начесал. Мне чесать было не то что нечего, но смысла не видел. Ну есть свет непонятно откуда. Есть, и ладно. Лампочка над входом горела, но исключительно в ночное время, пополняя запасы мошкары в плафоне. Откуда она запитывалась энергией, было неизвестно.
По остальным проводам ток не шел. Хаймович это выяснил доподлинно методом тыка, вставляя лампочку с патроном во все розетки. Никакого генератора тока, никакой мощной электростанции, которая поставляла бы электроэнергию в город, он так и не обнаружил.
Объект оказался захудалой войсковой частью непонятного назначения. И баста! И никаких подземелий, тайных лабораторий с загадочными существами. Ничего!
Хаймович обмерил всё здание шагами внутри и снаружи. Посчитал толщину стен. Всё сходилось. Не было тут потайных комнат. Побывав в подвале, вернулся оттуда грязный и разочарованный. О дальнейших поисках можно было забыть. Кабы не окаянная лампочка.
Когда она загорелась в первую ночь. Хаймович места себе не находил до утра. Затем готов был здание развалить, лишь бы узнать, куда провод уходит. Уходил провод куда надо. На электрическом щите, вмурованном в стену, Хаймович нашел-таки фазу и получил по ней сдвиг. Кабеля к щиту приходили снизу, из подвала. В подвале же их не было.
Хаймович ворчал что-то про загадочную русскую душу и извечную привычку делать всё через то место, через которое ничего путного на свет не появляется. Чертежи, допустим, делают правильные, но какой монтажник их придерживается? Главное, что из пункта А в пункт Б ток идет, и плевать, что кратчайшая линия – это прямая. Провести могли и зигзагом, и спиралью, и вообще какой-то линией в геометрии неизвестной.
Впрочем, занимался Хаймович своими поисками вечного источника тока почти в одиночку. Нас с Федором занимало закрытое помещение. Хаймович ненароком обмолвился, что это, должно быть, оружейка. Может, мы и придумали бы как ее вскрыть, если б не обустройство жилья. Каждый отобрал себе по комнате на втором этаже, чтоб звери не достали, и понеслась нелегкая. Под чутким руководством женщин мы с Федором и Шустрым только и успевали таскать разный хлам. Они даже Ябеду умудрились припахать. Он безропотно таскал разные неподъемные вещи. Каким образом? Загадка.
Женщины порхали как бабочки, указывая сделать то и это. Они здорово сдружились.
Мы с Федором кое-как открутились от их проблем на третий день и под предлогом поисков пропитания ушли в лес. Охота прошла удачно. Подбили двух зайцев и одну собаку с толстым задом. Собака оказалась не собакой, а барсуком. На барсучьем жире зайцев и пожарили. Хаймович между делом сплел мордушку из ивовых веток и кости от дичи просил не выбрасывать. Он обещал их потом обжечь и закинуть в мордушку для привлечения рыбы. После обеда я решил прогуляться.
Ябеда привязался ко мне, как к родному. Ходил за мной следом и, что удивительно, даже не ныл по обыкновению. Поначалу он меня нервировал, а потом я привык к нему, как Хаймович к своему коту. Иногда даже разговаривал. Точнее, размышлял вслух. Ябеда слушал внимательно, иногда даже казалось, что он понимает, только сказать не может.
Выход на другую сторону здания был расположен весьма странно. Для того чтобы оказаться по ту сторону, нужно было подняться по лестнице на второй этаж, оттуда опять спуститься на первый и, открыв единственную дверь, выйти на вертолетную площадку. На вертолетную площадку не выходило ни одно окно, что вызывало некоторое недоумение. Задняя стена здания была глухой. А как же они следили, кто прилетает? Да и эта беготня по лестнице просто не лезла ни в какие ворота. Площадка была обнесена таким же бетонным забором, как и вся часть. Забор примыкал вплотную к зданию штаба. Отсутствие окон говорило о том, что персоналу не положено было видеть ни самих прилетающих, ни доставляемые грузы. Они лишь охрана.
Охрана небольшая, но и немаленькая, плюс обслуживающий персонал – повара, слесари и т. д. На охрану сильно не надеялись, раз в ответственный момент сработала автоматика. Или не автоматика? В том, что я видел именно это место во сне, именно объект № 7844, я не сомневался. Но где вход в бункер? Где? Неужто в том закрытом помещении на территории части? Исключено. Слишком заметное место. А вот головоломка с лестницей что-то да значила.
– Пространство под лестницей первого этажа заложено и заштукатурено, комар носа не подточит, – объяснял я Ябеде. – Места там не много, но если прибавить пространство второй лестницы, ведущей со второго этажа к площадке, получается… получается…
Я потоптался на лестнице, попытавшись представить размер умозрительно.
– Получается, что кабина лифта там вполне могла бы уместиться. Если я прав, значит, вход в бункер надо искать под лестницей. Но, прежде чем вооружиться ломиком и поработать, давай поищем какие-то тайные кнопки.
И я начал внимательней приглядываться к лестнице. Вход должен быть именно со стороны летного поля. На стене искать бесполезно. Краска с нее давно облупилась, усеяв струпьями ступени. Лохмотья краски еще кое-где висели, намекая на то, что панель была стандартного синего цвета. Никаких искусственных выпуклостей и вогнутостей не наблюдалось. Ладно, решил я, обследую перила. Потрескавшиеся деревянные перила ничем примечательным тоже не отличались. Они даже представляли бы опасность, вздумай на них кто прокатиться. Заработать занозу в энное место – запросто. Да и руками по ним водить я бы не советовал.
И тут я обратил внимание на прутья, поддерживающие перила. Второй прут, если считать снизу, к перилам приварен не был никогда. Он был чуть короче остальных и только прикидывался, что что-то там поддерживает. А все, видимо, для того, чтобы на него можно было нажать. Например, вот так! Прут нехотя нагнулся, и лестничный пролет дрогнул. Половина лестницы, ведущей наверх, раскололась и стала опускаться вниз, одновременно меняя направление ступеней, приспосабливая их для спуска. Ябеда уверенно шагнул вниз на ступеньки.

* * *

Зажимая левой рукой бок, Руслан добрел до Лиса. – Коля! Николай!
Лис лежал, раскинув руки. Рус опустился на колени и приподнял голову друга из грязи.
– Коля! Только не умирай! Слышишь, не вздумай мне тут умереть! Мы победили! Коля! Ты слышишь меня?
Руслан тряс голову друга в отчаянной попытке его разбудить. Губы Николая чуть шевельнулись.
– Что? Что ты сказал?
Губы шевельнулись еще раз. Лис открыл глаза и блуждающим взглядом окинул окружающее. С губ с трудом, но отчетливо, словно камень упал, сорвалось слово:
– Где?
– Что где?
– Где Джокер?
– Нету Джокера, Коля! Был да весь вышел, – Руслан сглотнул комок в горле и улыбнулся. – Ты только не умирай! Слышишь меня! Что? Что ты сказал? – почти закричал Руслан, видя шевельнувшиеся губы друга.
– Не дождешься… – прошептал Лис.
– Да ты Муху переживешь! Ты у меня еще детей крестить будешь!
– Костра, говорю, от тебя не дождешься. Холодно мне.
– Сейчас, сейчас! Будет тебе костер! И чай будет! Всё будет! Ты только потерпи.
Руслан сморщился от боли, но взвалил друга на плечо и, шатаясь, поднялся. Порванная куртка на теле болталась, как на огородном чучеле. В боку нестерпимо жгло. По бедру стекали теплые тонкие ручейки.

* * *

Лампа тускло светила над дверями лифта. Лифт. Все-таки лифт! Я не ошибся!
Сердце ликовало! Сам! В который раз сам! Хаймович не нашел, а я нашел. Как он там говорил? Ай да Бэтмен! Ай да сукин сын! Кто такой не знаю, но, судя по фамилии, еврей.
Я осторожно спустился в провал и подошел к дверям. Прорезь под допуск была на месте. Вставим, а теперь и лифт вызывать можно. Где-то далеко внизу загудело и, скрипя тросами, пополз лифт. Нет, не поеду я один. Терпежа нет. Побегу и расскажу всё Хаймовичу, пока он дом не развалил в поисках кабелей, то-то старый будет рад. Двери лифта гостеприимно распахнулись, и в это время за моей спиной щелкнуло.
Я обернулся. Ступеньки вернулись на место.
– Ты куда смотрел? – накинулся я на сотоварища.
– Туда, – честно признался Ябеда, указывая рукой на двери. Мама дорогая! Что за хрень? Я пощупал ступенчатый потолок. И где заветная кнопка? Или хотя бы прут, который можно нажать, согнуть, выломать к чертям собачьим. Ничего! Ровным счетом ничего. Я немного занервничал.
– Поздравляю тебя, Толстый, ты балбес! – сказал я самому себе. Найти вход и так глупо влипнуть. Кричать и звать на помощь Хаймовича, чтоб прут снаружи повернул, как-то стыдно. Мы тут с Ябедой как два придурка. Главное, не паниковать. Не находится выход? Ничего, успокоюсь и позже поищу. Но наша ситуация мне здорово напомнила крысоловку.
Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Прогуляюсь-ка я в подземелье, лифт вон уже заждался. Подземелье встретило нас нежилым духом.

* * *

– Отпусти ты меня, дай полежать чутка, – взмолился Лис, болтаясь вниз головой на плече Руслана, – уже мозги затекли, скоро глаза повылазят.
– Щас, потерпи, немного осталось.
В конце улицы уже виднелся разрушенный мост и берег мутной реки. Руслан тяжело дышал, воздух со свистом вырывался из легких. Дом. Он искал взглядом подходящий дом, чтоб остановиться на отдых, а возможно, на ночлег. У самого берега стоял неказистый, покосившийся домишко, так радующий глаз.
Сруб. Бревна хоть и черные от времени, но было в них что-то родное, домашнее. В печке затрещали разломанные на дрова табуретки. Дым сначала пополз по дому, потом опомнился и нехотя полез в трубу. Из трубы он вышел, но, придавленный дождем, расстелился по крыше. Лис лежал на дряхлом матрасе у печки и изучал трещины и потеки на потолке. Руслан, повесив мокрую куртку сушиться, достал иголку и, морщась, выковыривал из бока свинцовые горошины. Бок кровил.
– Повезло нам. Были бы у них луки, живыми бы не ушли. Стрела не горошина, ее хрен вытащишь. Как ты думаешь, сколько времени у нас осталось? – ударился Лис в размышления.
– Не знаю. Сегодня. Может быть, завтра. Ты лежи, не разговаривай. Силы береги. Не прошла бы пуля насквозь, хана бы тебе была.
– Рус, а это правда, что я Джокера?..
– Ты спи давай!
– Перетянул так, что дышать больно. Заснешь тут. Ты мне лучше расскажи, что там Муха про нас еще написал?
Руслан поморщился, но чего теперь скрывать?
– Он написал, что не знает, выжили мы или нет.
– Елки зеленые! И как это понимать?
– Скорее всего, выжили, раз книжица оказалась в нашей деревне.
– Вот этого я и понять не могу. Книжицу он еще не писал, а мы его по уже написанному нашли. Спасли, а он потом напишет. Когда потом? Если написано уже?
Руслан скривился.
– Думаешь, ты один над этим голову ломаешь? Написано давно. В незапамятные времена, а только сейчас случилось. По всему выходит, что вернемся мы сейчас, когда не родились еще.
– Как это мы есть, когда нас еще нет? Ни родителей, ни дедов с бабками?
– Дойдем – разберемся.
– К Насте свататься будешь? – хитро улыбнулся Лис.
– Дурень! Нет никакой Насти, сам только что говорил.
– Зато другие девки, поди, есть.
– Ну теперь я за тебя спокоен. Раз про девок вспомнил, значит, жить будешь!

* * *

За дверями лифта нас ждал скелет. Уныло прикорнув к стене, он сидел на полу и скучал. Брр! Казалось, вот сейчас он встанет и скажет, что ждать заколебался. Поэтому и позеленел, как в том анекдоте. Белый халат на нем истлел, только по полам халата угадывался его цвет. Ябеда равнодушно посмотрел на скелет и ничего не сказал.
Я вздрогнул: после того подземелья в городе, где останков людей вообще не наблюдалось, это было что-то новенькое. А почему он не вышел на поверхность? Первая мысль, мелькнувшая в голове, что он умер от голода. Ох, как не хотелось бы мне закончить так жизнь! Коридоры от лифта вели в трех направлениях. Прямо, налево и направо. Мы люди простые, прямо пойдем.
Двери. Кругом двери. Заглянув в первую попавшуюся, ничего интересного не увидел. Три стола с мониторами. Шкафы с торчащими из них проводами. Дальше. Открыв следующую дверь, я чуть не вляпался. Уничтожающая пелена ходила по комнате. При моем появлении она включилась. Нос убрать я успел. Хорошо хоть шаг не сделал. Но, рьяно отпрыгнув назад, я нечаянно сбил с ног Ябеду.
– Да что ж ты под ногами-то путаешься! Он захныкал:
– Чего дерешься? Чего я тебе плохого сделал?
Я глубоко вздохнул. Ей богу! Прав Хаймович, грех на него обижаться. А обижать его вообще непростительно. Я не мог объяснить это как Хаймович, но чувствовал это всем сердцем.
– Вставай, горе ты мое! Не бил я тебя, так получилось. Ты уж не обижайся? Ладно?
– Вот плечо из-за тебя зашиб, – сказал он, потирая совсем не плечо, а ниже.
Н-да, ну и дела, вот попали. Мне стало невыразимо скучно. Может, оттого что с нами нет Хаймовича, который радуется, как ребенок, и умеет своей радостью заражать других? А может, потому что подземелье это у меня не первое. И с открытым ртом я уже ходить не буду. Вряд ли меня сильно удивят различные колбы с монстрами и истлевшие трупы. Но, скорее всего, это оттого что выхода я не нашел, и эта проблема терзала меня как ворон крысу.
А крысами здесь и не пахло. Пахло здесь застарелыми трупами, которые вроде и не воняют уже, но воздух не озонируют. Заглянув в очередную комнату, я обнаружил еще одного жмурика. Только был он не в халате, а в куртке из шкуры неизвестного животного. Стоптанные грубо пошитые сапоги, штаны тоже из кожи. Поразил меня лук за спиной. Как этот бравый охотник тут оказался? Неприятно поразил. Может, тот первый, в халате, от старости умер. Но этот-то старым не был. И как он здесь оказаться мог? Пусть я не один такой умный про лестницу догадался. А допуск в лифт? Опустившись на колени, я осмотрел останки. Так и есть. На шее болталась цепочка с кулоном допуска.
– Обалдеть! – выразился я вслух. – Он что, жетон в лесу нашел?
А в ответ тишина. К находке Ябеда остался безучастен. Мне же стало не по себе. «Он не смог выйти! Он не смог выйти!» – застучало в висках. Дойдя до конца коридора, я хотел повернуть направо, но Ябеда, плетущийся следом, вдруг ухватил меня за рукав:
– Стой! Стой! Плохо! Очень плохо! Остановившись, я проверил перед собой. Что живого тут никого нет, я определил еще спускаясь в лифте. Но вот на всякие нехорошие штучки-дрючки древние были горазды. Вроде никакой опасности нет. Подышим, подумаем. От пыли свербило в носу. Я чихнул, невзначай упершись рукой на стену. Бабах! Чуть руку не зацепило. Сверху, с потолка, упала металлическая решетка, отрезав вход в коридор, и включившееся марево смерти прошлось по отрезанному участку.
– Хорошенькое дело! Это так здесь своих встречают? Это тех, которые с допуском! – крикнул я, и эхо прокатилось под каменными сводами. Подземелье нравилось мне все меньше и меньше. Честно говоря, от нехороших предчувствий начинал бить мандраж. Кое-как успокоившись, я разобрался с ловушкой. От стены к стене шли невидимые лучи, и, если между ними появлялся некий предмет, ловушка срабатывала. Но как их увидел Ябеда? Обернувшись на него, я впервые заметил некие эмоции на его лице. Сказать, что он боялся, было бы слишком мягко. Его трясло от страха.
Повернув налево, я стал мысленно проверять пространство перед собой. Видеть лучи я не мог. Догадался просто. Но этот левый коридор был просто усеян трупами, старыми, высохшими, в белых халатах, в шкурах, попадались и в камуфляже. Без колебаний отобрал у одного из них лук и пошел дальше, держа его перед собой на вытянутой руке.
Хаймович как-то рассказывал, что таким способом по болоту ходят, палкой щупают, чтоб в трясину не попасть. Но сдается мне, тут похуже болота будет.

* * *

Камешек коснулся воды и с шипением булькнул. П-ш-ш!
– И здесь то же самое, – с тоской в голосе сказал Руслан.
– А ты думал? Муха врать не будет! Сказал через мост, значит, знал, что реку не переплыть.
– Друг мой, это разве мост? Четыре стальные веревки? Я не смогу тебя перенести.
– Иди сам. Не вдвоем же пропадать.
– Хорошего же ты обо мне мнения! – обиделся Рус. – Сказано в писании: «Сам пропадай, а друга из беды выручай!»
– А я про что?
Коля хоть и проболтался всю дорогу у Руслана на плече, выглядел куда хуже уставшего донельзя Руса. Ему было то жарко, то холодно. Губы пересохли и потрескались. Щеки запали, а под глазами появились синие мешки. Пить просил каждые пять минут, и жажда не проходила.
– Знаешь что, привяжи меня к верхней веревке и толкай потихоньку.
– Пойдет, лишь бы веревка выдержала, – согласился Рус и принялся искать взглядом что-нибудь подходящее. Подходящее нашлось, но поднять Лиса и одновременно держать и привязывать было невозможно. Тогда Руслан срубил два деревца, скинул с себя куртку, продел палки через рукава и закинул на образовавшиеся носилки Колю, скрепив конструкцию еще двумя палками и перевязав всё веревкой.
– Ну, поехали!
Носилки он осторожно затащил на нижние тросы и стал потихоньку толкать перед собой.
– Рус!
– Что?
– Мне трос жопу трет.
– Потерпишь.
– Рус!
– Что?
– Прости меня, если что не так…
Руслан промолчал. Потел он сильно. Крупные капли пота катились со лба, пробегали через брови и заливали глаза. Он периодически смахивал их рукавом рубахи. Рукав был грязный и порванный. Конструкция оказалась хлипкой и все норовила проскользнуть меж тросами и упасть в реку. Палки надо было длиннее делать, подумал он, дотолкав Лиса до середины реки. Тросы раскачивались, и Руслан, стиснув зубы, прилагал все усилия, чтобы не сорваться с ржавых потрескавшихся тросов и не уронить друга. Другой берег хоть потихоньку, но приближался. Вскоре Рус коснулся ногами земли. Ноги дрожали, как у косули от страха, и совершенно отказывались поддерживать измотанное тело. Мышцы свело судорогой.
– Ну вот, Лис, мы почти дома…
– Подожди.
Лис пошарил рукой в кармане и, вытащив связку ключей, отпустил их. Прощально звякнув, ключи ушли в воду.
– И зачем они нужны были Джокеру?
– Считай, я их ему вернул. Прощай, город! Прощай! – Коля повернулся к Руслану: – Ты знаешь, я понял, почему Муха оказался таким молодым, хотя прошло триста лет.
– Почему?
– Потому что видели мы его триста лет назад.

* * *

…не спорил потому, что всё сказанное про человечество было правдой. Но сказано это про прошлое человечество, а я принадлежу к человечеству будущего. И я знаю, что все будет хорошо. Потому как нет в будущем никакого роя, нет царства разумных насекомых, я этого не допущу. А есть лишь действительно и навсегда свободный человек будущего. 

* * *

Дальнейшее походило на вязкий непробудный кошмар. Мы все бродили и бродили по коридорам. Какая-то часть сознания покинула меня. Я шел, как лунатик на зов луны.
И зашел в большую комнату. Что-то изменилось. Я почувствовал чужого за спиной. Спрашивается, откуда ему тут взяться? Обернувшись, я увидел Ябеду. Он сунул руку под незримый луч, и с потолка с лязгом упала металлическая решетка, отрезавшая нам выход. Толстые штыри глубоко ушли в пол.
– Ты знаешь, что делать, – сказал Ябеда сухим безжизненным голосом.
Я догадался о чем он говорит…
Посреди небольшого зала стояли массивные черные шкафы, они тихо гудели и отдувались теплым воздухом, словно живые. А рядом с ними обычный стол, монитор и доска (Хаймович назвал ее клавиатурой). УК-Т-УК-ЗА-УК-ЧТ… – стройные ряды непонятных символов горящими строчками пронеслись у меня перед глазами, словно в мозг не постучал кто-то, а, пинком открыв дверь, по-хозяйски донес до меня свое желание. Этот мой сонный бред мне предлагалось набрать на доске. Даже не видя мерцающую черточку на синем экране монитора, я чувствовал, знал, что она там есть и приглашающе подмигивает мне. Предлагает ввести вбитый мне в голову код: УК-Т-УК-ЗА-УК-ЧТ…
Это не Ябеда, это чужой, напяливший личину Ябеды, как перчатку на руку. Он завладел им полностью, подчинил своей воле. Но кто это? Чей разум сейчас управляет телом Ябеды? Я попытался заглянуть в голову Ябеды и не смог. Кто там? Откуда он взялся? А может, он все это время управлял им, как куклой? Это он время от времени толкал его к тому или иному поступку, именно он спасал нас от гигантских змей, вампиров, летучих мышей, он указывал путь. Не для нас, не ради нашего спасения, а ради своей непонятной цели. Ввести код. А зачем? Ну что ж, пора это выяснить.
– Кто ты? – спросил я. – И зачем это? – развел я руками, показывая на аппаратуру вокруг.
– Ты знаешь, что делать. Делай, – мертвый и безжизненный голос. Ябеда говорил, будто с кашей во рту, словно язык плохо поворачивался.
– Так не пойдет, пока не объяснишь, ничего делать не буду, – уперся я.
– Ты должен сделать, – упрямо произнес Ябеда.
– Разобью твою машину на хрен, и даже Хаймович потом не соберет! Отвечай на вопрос!
– Если ты не сделаешь, проявишь непослушание, – каменная маска Ябеды пошла волнами. Видимо, пыталась передать некие эмоции. – Тебе будет больно. И больно тебе будет много раз, пока не выполнишь. После трех раз мало кто выживает.
И тут иголки впились мне в тело. Я упал на пол и забился в судорогах боли. Господи! Оказывается, как много в человеке всего, что может болеть!.. Боль была везде. В каждой мышце, в каждом суставе, в каждой клеточке моего тела. Боль сводила меня с ума. Мое «Я» стремилось спрятаться, уйти от боли. Покинуть эту оболочку, ставшую адом. Нестерпимо болели кишки, и меня вывернуло на кафельный пол. Штаны стали мокрыми. Слезы лились из глаз. Я почти потерял сознание, когда боль прошла…
Боль прошла мгновенно, как и наступила. Я с удивлением уставился на Ябеду. Он, как и я, ползал по полу и тихонько скулил:
– Обидели Ябеду! Обидели!
Тихонечко поскуливая, он вжался в угол, к стене коридора, обхватил голову руками и, раскачиваясь всем телом, твердил:
– Обидели Ябеду! Обидели!
По щекам неудержимым потоком текли слезы. Пахло неважно. Не знаю почему, может, от боли, может, от вида Ябеды, но в мозгах вдруг наступило прояснение. Я всё понял. ВСЁ!
Это они выжгли ему мозги! Оставили кусочек с детский кулачок, с мизинчик, чтоб под себя не гадил. Чтоб мог ходить, есть, видеть и слышать. Не более того. Но, видимо, остался какой-то кусочек, с ноготок, со спичечную головку, который плакал и стенал по безвозвратно утраченному. А может, это просто мучилась его душа в мертвом опустевшем теле? Он уже был здесь, несомненно был. Но то ли, как я, не захотел подчиниться, то ли не смог запомнить весь код программы до тысячного знака.
Тысяча знаков, не меньше. Откуда я знал это? Считать больше ста мне обычно не приходилось, но я знал весь код, помнил. Наверное, если спросить меня, кто из друзей что сказал вчера и что сделал, я повторил бы всё до слова, до жеста и интонации. Откуда эта уверенность? Не знаю, но она была.
Я сел принципиально спиной к машинам, возле стола, подтянув под себя ноги, и, обхватив их руками, стал вспоминать. Вспоминать все события, произошедшие за последние полгода, прокручивая их в голове, сортируя на важные и неважные.
Вот мы бредем по лесу, вот появление Ябеды. Все понятно с ним. Змей он отвлек на себя, потом предупредил о вампирах, иначе бы мы не проснулись никогда. Вот он предупреждает о ловушке. Не могу сказать, что без него я ее не раскусил бы. Но потратил бы времени изрядно. Стоп! А почему я решил, что пошел по начертанному мне пути именно с появления Ябеды? Отмотаем дальше. Вот мы в подземелье. Вот я его нашел. Рой. Здание. Военный вертолет, нанизанный, как голубь на шампур.
Так-так… Помедленней. Вертолет… Вертолет… С ним что-то связано ключевое?..
Хм! Да конечно! В буквальном смысле! Вот они, ключик и допуск, у меня до сих пор на шее болтаются. Без них не было бы ничего. Не попал бы я в подземелье, не потащил туда Косого, не нашли бы мы кучу загадочных вещей. Именно там, в подземелье, Хаймович обнаружил эту таинственную связь между секретным институтом и не менее секретным военным объектом № 7844. Связь, положим, была совсем не таинственная, а самая прямая – энергетическая. Кабеля подачи электроэнергии тянулись отсюда до института.
А здесь? Здесь бункер так замаскировали, что Хаймович мозги свихнул, чтоб понять, откуда что берется.
Суть… а в чем суть? Что-то я с мысли сбился. Ага! Ключевой момент? Да вот он, на шее болтается. Как напялил я его на себя, так и пошел по головам шарить. С вечера, значит, напился, уснул в вертушке. Потом меня начали кошмары одолевать. А утречком я уже свободно мысли читал Дюбеля и этого, как его? Который сгорел потом? Штыря! Вот он, значит, что за ключик! Как надел его, так и прошла моя инициация.
Слово-то какое вылезло из подсознания. Недаром, значит, книги читал. А может, не из-за него, а от того, что излучение какое на том доме подхватил? О чем это говорит? О том, что жил себе спокойно, не тужил, а тут бац, и понесла меня нелегкая на этот вертолет. Получается, я сам напросился. Не полез бы в вертолет, не снял бы со скелета эту армейскую приблуду, и ничего бы потом особенного не случилось.
И, как посмотрю, у всех трупов здесь такие жетоны были. Их что, сюда специально заманивали? Или они сами сюда сдуру лезли? А зачем? Обычно, для того чтобы человек полез куда-то, с азартом рискуя своей башкой, его нужно здорово заинтересовать. Как говорит Хаймович – стимулировать. Допустим, стимул для всех мужиков нынче один – оружие. В принципе, они могли за ним сюда лезть. Прийти сюда самостоятельно. Но всё это перечеркивают жетоны с ключом и допуском. Ладно я, городской житель. А охотник тот дикий? Как он мог догадаться, что это ключ, а не просто цацка, на шее таскать? А?
Сдается мне, что всех нас, владельцев этой цацки, неслучайно сюда притащили. Ой, неслучайно…
Все последовавшие неприятности можно было смело списывать на незримого, что сидит сейчас в теле Ябеды. Но зачем мы тут нужны и кому? Столько народа в этой крысоловке полегло. Пробовали, видать, их руками эту машину запустить. Только вот не сложилось как-то. Пробовали, точно пробовали, подтвердил я еще раз сам себе. В коридорах куча костей. Всё, что осталось от местных героев. Или не местных? Откуда мне знать, сколько они народу тут положили ради своей цели.
А покойники эти, что? Не смогли машину запустить? Хрен его знает, что там после ее пуска произойдет, но пока другого выхода я не вижу. Если сейчас запущу и что плохое случится, поквитаться вернусь однозначно. Не знаю, кто эти они или он, но мало им не покажется…
Пока я предавался раздумьям, подпирая стол спиной, Ябеда уже ныть перестал и сидел теперь напротив меня, ковыряясь по обыкновению в носу.
А что будет, если я им не подчинюсь? Не стану вводить программу? Скорее всего, сдохну здесь с голоду, превращусь в еще один сушеный трупик. Решетку эту мне сломать не по силам никоим образом, даже в медвежьем обличье. А, что вероятнее, сдохну я еще раньше от этой невыносимой, несказанной боли. А может, и не сдохну? Просто спалят они мне мозги, и будет еще одним Ябедой больше? И пойдем мы с ним в обнимку по жизни. И будем друг другу мужем и женой. Поскольку никто нас, кроме нас, уже любить не будет. Никогда.
– Ладно! Хрен с вами! Сделаю, что хотите! – произнёс я, вставая с пола. Но про себя подумал: «Вернусь и разнесу всё на хрен! Такое ощущение, что меня поимели. Поимели как случайную девку в подворотне. Использовали меня, как втемную, этого я им не прощу, и Ябеду им не прощу однозначно!» Ну а пока пойду им навстречу. Как говорил Хаймович, иногда нужно схитрить, чтобы выжить.
Я поднялся на ноги. Повесил на шею цепочку с ключом и допуском. Ну что? Приступим? Сел за стол и, уставившись на экран, стал набирать на клавиатуре:
УК-Т-УК-ЗА-УК-ЧТ-УК-Т-УК-ЧТ-77330-УК-ЗА-УК-ЗП-20001-УК-ЗА-00010-УК-ЗП-00010-УК-ЗА-76100-УК-ЗП-57370-УК-ЗП-740F.
Казалось, прошла уже целая вечность, а я всё стучу и стучу по клавишам одним пальцем, как дятел клювом, набирая бесчисленные и бессмысленные буквы и цифры. Но по мере того как я их набивал, приходило осознание смысла. Легкая, как призрак, догадка витала над головой. УК – скорее всего указания.
УК-Т-УК-ЧТ-7733F-УК-ЗА-УК-ЗП-11078-УК-ЗА-00000-УК-ЗП-20180-УК-СА-УК-Ц-УК – АВ —
Вот и всё, два тире в конце. Указание выполнить. Шкафы за спиной усиленно зашумели, на миг даже взревели и опять стихли. И я прочитал появившуюся на экране строку:
Проект «Повелитель» завершен.
А передо мной скрипнула медленно поднимающаяся решетка.

* * *

– Смотри! – крикнул Лис. – Ты только посмотри!
Руслан, тащивший друга на волокуше, остановился и обернулся как раз вовремя. Чтобы увидеть, как над тем местом, где был проклятый город, поднялось ослепительное сияние, а через миг раздался грохот, от которого дрогнула земля под ногами. Пронесшийся следом ураган согнул макушки деревьев, срывая с них листья. «Нам конец!» – успел подумать Руслан.
Но ветер вдруг утих, резко, как муха, пойманная рукой в полете. Оборванные ветром листья закружились в воздухе и стали медленно падать на землю, а красное сияние, большим ослепительным грибом выросшее на горизонте, стало растворяться. Воздух задрожал раскаленным маревом. Видение полуразрушенного города, словно в большом зеркале, на миг отразилось в синем небе и растаяло. Там, где еще недавно был город, рос вековой лес.
– И что это было?
– Отец рода знал, что сделать, – ответил Руслан, отгоняя рукой мошку от потного лица, – он избавил мир от этой скверны. Аминь.

* * *

Когда лестница наконец опустилась, и мы с Ябедой, полуживые от усталости, оказались на поверхности, светило солнце. Как странно, подумалось мне. По моим прикидкам, часов пять прошло, ночь должна быть. В здании штаба никого. Тревожно забилось сердце. Выскочив на улицу, я застал всю честную компанию, что-то оживленно обсуждающую.
– Толстый! Мать твою! Мы уже сутки на ногах! Тебя ищем! – ласково встретил меня Косой.
– Максим! В самом деле! Хотя бы предупредил, если далеко собрался, – вставил Хаймович.
А Роза просто и без слов повисла у меня на шее. Шустрый и Луиза стояли чуть поодаль. Слава богу, что все живы и здоровы! Надо же, сутки прошли, подумал я, щурясь на яркое солнце. И внутри, в душе, словно силы появились. Смысл появился в моей жизни, о котором я всегда знал, но редко задумывался. И это смысл смотрел на меня дюжиной встревоженных глаз.
– Друзья мои! – с улыбкой я обвел всех взглядом, всё еще обнимая Розу. – Если бы вы знали, как я рад вас видеть! Как я счастлив, что вы у меня есть!
– Хаймович, кажется, Толстый заболел, – громко шепнул Косой. – А иначе чего это с ним?
– Потерпите немного, я скоро всё расскажу, – ответил я, освобождаясь от объятий Розы и направляясь в сторону мастерской. А они всей толпой ринулись за мной следом.
– Толстый! Ты куда?
– Максим! Ты откуда такой весь пыльный? Нашел вход в бункер? – крикнул мне в спину Хаймович.
– Да медведицу он себе завел, не иначе, – подначил, усмехаясь, Косой, за что тут же получил испепеляющий взгляд от Розы.
– Максим, с тобой все хорошо? – тихо спросила она, не отпуская мою руку.
– Дядя Толстый, ты на охоту с Ябедой ходил? – вопрошал Сережка Шустрый.
А я, игнорируя вопросы шедших рядом со мной встревоженных товарищей, быстрым шагом дошел до здания мастерской и, влетев внутрь, зашарил взглядом среди железок.
– Где-то здесь я ее видел… Где-то тут она лежала… А! Вот она! – обрадованно сказал я и подхватил находку на плечо. Затем развернулся к друзьям: – Да! Вход в бункер я нашел, и сейчас, Хаймович, мы с тобой туда пойдем, и ты все посмотришь.
– А кувалда тебе зачем? – спросил Косой.
– Да, понимаешь, обещал там кое-кому по мозгам дать. Вот и взял сразу, чтобы сто раз туда-сюда не бегать.